— Люди — не преграда, Елисей, — тихо ответила я. — Нельзя просто брать и переплетать чужие судьбы.
Я осторожно высвободила руки. Он снова потянулся ко мне, но я отступила, обходя его, чувствуя, как изба впереди мерцает спасением — крошечной искрой в темноте.
Не успела дойти.
Он перехватил меня у самой калитки — шагнул из тени, так словно стал её частью. В глазах его вспыхнула решимость — острая, болезненная. Он сжал меня в объятиях так, что я ощутила, как его сердце бьётся, стремясь вырваться наружу.
— Не отворачивайся от меня, — прошептал он. — Не уходи. Не оставляй.
Тьма внутри меня. Без тебя она победит, и я стану чудовищем. Тем, что будет мучить и себя, и тебя, и всех вокруг.
От его слов по телу прошла волна — горячая, ледяная. Сердце болезненно сжалось. Хотелось бежать. И в то же мгновение — остаться.
Я вдохнула его запах — горький, ночной, как дым костра, над которым плывёт звезда. Обняла в ответ.
— Елисей, — прошептала я, уткнувшись в его шею. — Иногда мне нужно побыть одной. Это не значит, что я ухожу.
Он замер. Потом чуть отстранился, и его губы нашли мои.
Поцелуй был как клеймо — жгучее, безмолвное, голодное. В нём было всё: мольба, страх, ярость, любовь и предчувствие утраты.
Я стояла неподвижно, позволяя. Почему — не знала.
Может, потому, что в нём звучала просьба, замаскированная под угрозу.
А может, потому, что знала — без меня он действительно шагнёт во тьму.
Или потому, что сама уже стояла на её пороге — рядом с ним.
Когда я уже почти отчаялась, поцелуй изменился — стал мягче, осторожней. В нём появилась та нежность, по которой я скучала; на неё я и ответила — на родного, на любимого. Он был словно два человека в одном теле: в одном — магия, ломавшая его изнутри, в другом — тот, кто умел любить. Его магия рвала его, а я чувствовала, что обязана держать его, поддерживать, пока не стало поздно.
Он отстранился первым.
— Пошли домой, — тихо сказал он, открывая калитку.
— Да, — ответила я, стараясь унять дрожь в горле.
Мы вошли в избу. У двери он остановился и не стал заходить; коротко поцеловал меня в лоб — по-доброму, спокойно — и скрылся в тени сгущающегося вечера. Дом принял меня теплом и тихим уютом. На печи, как всегда, сидел дядя Митяй — наш домовой, с вечным хитроватым прищуром.
— Сеня, — прищурился он, — чего это лица у тебя нет? Думы тяжёлые одолевают?
— Есть о чём подумать, дядя Митяй, — ответила я, устало.
— Ну ты же знаешь, можешь со мной поделиться, — сказал он.
— Знаю и благодарна, — прошептала я, — но сейчас хочу обдумать всё сама, наедине.
Он кивнул, с пониманием в глазах.
— Что ж, уважу, — и тихо исчез в пламени печи.
Есть не хотелось совсем, и я легла раньше обычного — надеясь, что сон приглушит мысли хотя бы на время. Сначала задремала, но мысли всё равно поднялись, мешая сну: тёмные, шуршащие, как ветер в пустом чулане. Они шептали одна за другой: неужели так будет всегда? С кем бы я ни была рядом — кто-то обречён страдать. Святозар пострадал за то, что любил меня. Василису сломали — она стала моей заменой, и её место было куплено болью. Стоит ли любовь того, чтобы ломать других?
Я знала: Елисей любит. Я тоже люблю его. Но эта любовь — тяжёлая, с привкусом заклинания и тьмы. Может, баба Мила была права? Я не выдержала — встала и зажгла свечу. Пламя дрогнуло, и по стенам побежали живые тени. Я села и уставилась на пляшущий огонёк. Хоровод мыслей покрыл голову, норовя взорвать её изнутри.
Завтра Елисей снимет приворот со Святозара? Пойти ли мне? Пойду — должна. Хочу увидеть его свободным, хочу быть уверенной, что ему станет легче. А потом... отрежу эту нить. Не взгляну в его сторону. Скажу, что он мне противен, что видела всё. Пусть будет больно — но честно. Лечащая боль лучше той, что гниёт внутри.
А Василиса? Я не желала ей зла. Её сломали — и мерзко сознавать, что это сделал Елисей. Хотя, может, и не по своей воле. Может, он поддался чему-то, что сильнее воли. Её слова — предупреждение или хитрый ход? Хотела ли она помочь или запутать меня? Возможно, я бы поступила так же на её месте. Нужна ли ей помощь вообще? Вот в чём вопрос.
Куда я заблудилась? Как могла не видеть того, что творилось у меня под носом? Елисей всё ещё так же сложен. Я не хочу быть бедой для окружающих, и вместе с тем не в силах полностью отгородиться. Значит, как бы я ни старалась — всё равно приведëт моя близость к чужой боли.
Я сжала руки, и пламя отразилось в мокром от слёз взгляде. Где грань между любовью и разрушением? И можно ли пройти её, не оставив после себя руины?
Что же делать? Даже если я стану ведуньей — решит ли это хоть что-то? Ведь ведовство — не только сила, но и груз: знания, испытания, вечные уроки, что требуют воли и самообладания. Магия не даётся зря, она тянет нить души, пока не проверит на прочность. Смогу ли я? Потяну ли бремя, что отведено мне?