А ещё — Тёмный Повелитель. Он долго пытался выманить меня. Звал, заманивал, словно тенями касался снов. А теперь — тишина. Но не простая. Та, что бывает перед бурей, когда всё вокруг замирает и слышно, как гулко бьётся собственное сердце.
Мне нужно научиться защищаться — за себя, за тех, кто дорог. И ещё — Тьма Елисея. Баба Мила говорила: ему нужно отдать часть силы, направить её, иначе она поглотит его самого.
Интересно, можно ли ослабить её, не разрушив? Не изгнать, а лишь притушить, чтобы не она владела им, а он — ею.
Может, спросить Лешего? Да, пожалуй, так и сделаю.
С этими мыслями я поднялась. Делать всегда было проще, чем думать. Решила испечь пирожки — с вишней да с яблоками, и сварить щи. Простое, тёплое дело — лучшее лекарство от смуты.
Тесто было податливое, тёплое. Аромат ягод — сладкий, терпкий, живой. С каждой складкой теста мысли становились ровнее, дыхание — спокойнее. Отщипни кусочек, расплющи, положи начинку, защепи края, поставь в печь. Один за другим пирожки ложились румяными рядами — будто маленькие солнца, что можно взять в ладони.
Дядя Митяй уже сидел за столом — прихлёбывал чай, довольно причмокивая.
— С вишенькой, — сказал он, откусывая. — Благодарствую за угощение. Сладко. Хороши твои пирожки.
— Кушайте на здоровье, — улыбнулась я. — Мне приятно, что вам вкусно. Да и мысли в порядок привожу.
— Всё не хочешь поделиться, что тревожит? — прищурился он хитро, блеснув глазами.
— Не сегодня, дядя Митяй, — легко ответила я.
— Ну как знаешь, — потянул он примирительно и вновь уткнулся в чай.
Когда всё было готово — и щи, и пирожки — я убрала со стола и пошла в сарай, к животным.
Утро встречало прохладой и влажной травой, пахнущей землёй . Сердце всё ещё болело, но уже не кололо — просто ныло тихо, как заживающая рана. Ещё не рассвело: небо темно-синее, с серебряной порцеляновой каймой над горизонтом, где скоро должен был родиться первый свет. Воздух холодил кожу, звенел прозрачностью. Мир ещё не проснулся; лишь где-то вдалеке ночные птицы отзывались короткими, сонными звуками.
Я закуталась в платок и пошла кормить скотину. Коза встретила тихим блеянием, ткнулась в ладонь тёплым носом. От неё пахло сеном, молоком и теплом. Я усмехнулась сквозь сонную дрему, насыпала зерна, налила воды, потом села доить. Молоко текло густое, парное, тяжёлое, как живая нить. Хорошее, добротное.
Может, потом сварю сыр, подумала я, и сама улыбнулась. Мысль показалась уютной, почти домашней. И от этого внутри стало легче.
Следом пошла корова.
Стоило приложить ведро, начать доить — и сердце оборвалось.
Из-под вымени потекло не молоко, а нечто иное: тягучее, чёрное, густое, как смола. Оно вытекало вязко, медленно, с глухим запахом гнили и чего-то древнего, недоброкачественного. Воздух сразу наполнился тошнотворным духом, будто в нём зашевелилась сама тьма.
Корова задрожала, застонала, её глаза поблескивали влажным блеском, словно она плакала. Жалобное мучание пронзило утреннюю тишину.
Я вскрикнула и выронила ведро — оно с гулким звоном ударилось о землю и покатилось, расплескав чёрную жижу, что шипела на холодной траве, словно живая.
Не помня себя, я кинулась в избу.
Дядя Митя поднял голову, глаза сузились.
— Молоко… чёрное, — выдохнула я.
Он нахмурился, медленно встал, будто прислушиваясь к чему-то, что слышно только ему.
— Как чёрное?
— Настоящее, будто смола. И воняет, как… — я запнулась, не найдя слов.
— Пошли, — коротко сказал он.
Его шаги глухо отдавались в груди, как удары сердца. Когда он увидел, что творится, лицо стало каменным.
— Не похоже это на порчу, — пробормотал он, проводя ладонью над расплескавшимся пятном, будто ощупывая воздух. — Что-то древнее… и сильное. Такое, что лучше бы не тревожить.
— А с ней что будет? — спросила я, тихо, глядя на бедную бурёнку.
— Узнаем, когда придёт хозяйка… — ответил он невнятно.
Корова вдруг выгнулась, будто в ней что-то прорвалось.
Мгновение — и она поднялась на задние ноги.
Глаза её залились кровью, рот растянулся неестественно, и чужой голос прорезал воздух:
— Всё думал, когда вы выйдете... А вот и вышли.
Есения... ты прекрасна......ты будешь моей..
Смех, что последовал, был не человеческий.
Он был низкий, глухой, смеялась сама бездна. От него воздух стал вязким, дыхание пропало.