Я упала прямо на землю.
Села, как есть, не чувствуя ног, не дыша, не думая. Только смотрела, как корова выгибается, трясётся и смеётся моим именем на устах.
Мир сузился до одного — этого страшного звука, от которого ломило грудь.
Дядя Митяй молчал. Потом резким движением взмахнул рукой — воздух дрогнул. Корова осела, словно нити перерезали, и упала, тяжело, с глухим шлепком.
Тишина вернулась, но уже не та — не живая.
Она стояла, липкая, вяжущая, как паутина.
Я сидела на холодной земле, тряслась, а глаза не отрывались от трупа.
Дядя Митя подошёл, положил руку на плечо.
— Пошли, Есения.
Мы шли в дом молча.
Тишина в избе была плотной, как дым. Казалось, дом дышит вместе с нами. Снаружи что-то скреблось у стены, шуршало, казалось кто-то ходил кругами, ступая мягко, осторожно.
Я ловила себя на том, что вслушиваюсь — не заржёт ли конь, не застонет ли снова корова.
И не раздастся ли тот голос… снова.
С рассветом вернулся Елисей.
— Есения, — произнёс он с порога устало. Ночь, казалось, выжала из него всю силу.
— Ты пойдёшь со мной или останешься?
Я поднялась, даже не успев ответить самой себе.
— С тобой.
Он кивнул коротко, и мы вышли.
Первым делом он заметил корову.
— Что с ней сталось?
— Потом объясню, — ответила я, не желая возвращаться к этим воспоминаниям.
Дорога лежала сквозь утренний туман. Воздух был прохладный, с привкусом сырости. Где-то далеко крикнула сорока — резко, зло, как предупреждение. Под ногами хрустела галька.
Дом Святозара стоял притихший, вымерший. Окна мутные, ни света, ни движения.
Дверь открыла его мать. Внутри пахло воском и тлением, тяжёлым запахом болезни.
Мать Святозара была бледна, как мел.
— Он не спит, не ест, — прошептала она. — Всё твердит что-то, да не своим голосом.
Елисей вошёл первым, я — за ним.
И застыла.
Святозар сидел на полу. Тень от его головы ложилась странно — будто шевелилась сама по себе. Глаза потемнели, губы потрескались. Но стоило мне войти, он поднял взгляд. И в этом взгляде было что-то нечеловеческое. Не тоска, а жажда.
— Не вмешивайся, — глухо сказал Елисей. — Что бы ни услышала — стой.
Он снял с плеча мешок, достал чёрные свечи, пучки трав, серебряный нож и зашептал слова.Чертя звезду на полу,по углам её наставил свечи.Свечи вспыхнули разом — пламя дрожало, но не гасло. Дым от трав поднялся сизыми клубами, воздух в доме стал плотным, звенящим.
Свечи потрескивали, и в их свете по углам начали сгущаться тени — изломанные, живые. Мне послышался шорох, как если бы кто-то бегал по чердаку. Потом — тихий смех: детский и старческий одновременно.
Святозар вскинулся.
Глаза налились чернотой, зрачки растянулись.
— Она моя! — выдохнул он чужим, скрежещущим голосом.
Я вздрогнула и отступила, а Елисей резко скинул руку вперёд.
— Назад!
Воздух стал вязким, словно дом задержал дыхание. Пламя вспыхивало, то меркло, то оживало вновь.
— Принесите петуха. Чёрного, — велел он.
Отец Святозара побледнел, но молча вышел. Вернулся с птицей. Петух рвался, бился, чуял беду.Святозара усадили в центр звезды.
Елисей одним движением перерезал петуху горло.
Тёплая кровь брызнула на пол и потекла к центру звезды, окропив Святозара.
Тот взвыл — не человеческим голосом, так, будто внутри него выла сама тьма. Каждая капля жгла кожу, воздух дрожал. По углам снова послышался тихий топот — будто кто-то маленький бегал по полу, цепляя когтями доски.
— Не смотри, — бросил Елисей сквозь зубы, продолжая шептать.
Святозара выгнуло дугой. Лицо исказилось, а из тела начали тянуться тени — черные, густые, словно щупальца, извивающиеся в разные стороны. Елисей отпрянул, потом снова шагнул вперёд, поднял серебряный нож и стал их резать, отсекая одну за другой.
Каждое отсечённое облако тьмы рассыпалось в дым, а крик Святозара звучал так, словно от него отрывали куски души.
Наконец всё стихло.
Елисей облил его водой. Пар поднялся густым облаком, смешавшись с запахом крови и гари.
Святозар дышал прерывисто, но уже не кричал.
Я стояла неподвижно.
Тело дрожало, сердце билось где-то в горле.
Тьма уходила, но оставляла за собой след — смотрела мне в спину, уходя не вся.
Елисей взял серебряный нож, надрезал большой палец и провёл кровью круг на лбу у Святозара, замыкая его.
— Запечатано, — хрипло произнёс он. — Теперь никто и ничто не войдёт в него.
Он сделал шаг, тяжело дыша, и добавил:
— Почистите всё. Эти два пучка трав — один зажгите ночью, другой утром. И не открывайте окна три дня.
Мы вышли из дома, когда солнце уже стояло высоко. Мне казалось, прошло лишь несколько минут, может, час. Но по теням я поняла — настал полдень.