Мать несчастного выбежала, кланялась, благодарила, что-то кричала про оплату. Елисей лишь кивнул, и его улыбка стала жёсткой.
Мы шли молча. Солнце лилось ослепительным светом, превращая дорогу в выжженную белую ленту. Воздух стоял тяжёлый, пыльный. Казалось, запах крови и трав, принесённый из дома Святозара, прилип к нам, въелся в кожу.
Мир вокруг будто стал плотнее, гуще. Даже ветер не трогал нас — будто боялся.
Деревня жила своим ходом: где-то звенела цепь, визжали дети, старики переговаривались у изгородей. Но все эти звуки долетали глухо, как через толщу воды.
Елисей шёл впереди, лицо — непроницаемое.
— Есения, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, — помни, что обещала. Ни слова. Ни взгляда. Ни мысли о нём.
— Помню, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он коротко кивнул. На миг обернулся и его взгляд всё же скользнул по мне — усталый, тёмный, будто хранил боль, о которой не хотел говорить.
— Ты сейчас куда? — спросил он.
— К Лешему. Нужно посоветоваться… и учиться.
— Хочешь, я пойду с тобой?
— Нет, — покачала я головой. — Справлюсь.
— Хорошо. Расскажешь, что было с коровой?
Я кивнула. Он вздохнул коротко, почти резко.
— Тогда иди. Я позже вернусь в избу.
Он ушёл, не оборачиваясь.
Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в шумной улице — среди детских криков, гомона, звона карамысел. Всё вокруг вдруг показалось чужим, выцветшим.
Свернув с дороги ,пошла к лесу.
Деревья встретили прохладой. С каждым шагом шум деревни стихал, уступая место шорохам трав и пению птиц. Лес дышал мягко, узнавал. В воздухе витала тихая, живая сила — старая, добрая, но настороженная.
Тропа вывела к знакомой поляне. Под старыми дубами лежала густая серая тень — плотная, но не злая. Из неё шагнул Леший.
Сегодня он выглядел крепче, доровее ,спокойнее. В его усмешке было что-то тёплое, ироничное.
— Ведомо мне, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Уже согласна стать моей ведуньей.
Я смутилась, запинаясь, прошептала:
— Я… пирожки забыла. Завтра принесу.
Он усмехнулся мягко, почти по-отечески.
— Не еда важна, дитя. Сядь. Поговорим. Пора готовиться к ритуалу.
— Посвящение твоё, — заговорил он вновь, — не нынче и не завтра будет. В конце лета, в последний его день. Тогда, когда граница между теплом и холодом, между жизнью и тлением истончается. Вот время, когда сила в тебе утвердится.
Он провёл ладонью по воздуху — и мне показалось, что листья вокруг потемнели, впитывая каждое его слово.
— К тому дню должна ты быть чиста — телом, духом и помыслами. Не держи зла ни на кого. Не бери чужого. Не творить магию из гордыни — не думай, будто сила дана, чтобы ею играть. Природа сама поможет тебе, если не станешь сопротивляться.
— За неделю до ритуала не касайся крови и не вступай в ссоры.
За три дня — не ешь мяса, не прикасайся к металлу.
И самое главное — не бойся.
Страх ломает.
А тебе нужно стать тем, кто держит равновесие.
Он поднял на меня взгляд — тяжёлый, древний, казалось сам лес смотрел из его глаз.
— Ты идёшь путём, где сила — не власть, а долг. Помни это.
Я кивнула, чувствуя, как слова ложатся под сердце, как камешки в русло реки, задающие течение.
— С этого дня каждое утро касайся ладонями земли.
Говори ей своё имя — пусть узнает тебя.
А по ночам, если услышишь зов, не откликайся.
Лес будет звать — шептать, испытывать, пробовать твою волю. Но не иди. Не ночью.
Я слушала, и во мне всё ширилось чувство тишины, словно сам лес убаюкивал, втягивая в свой ритм.
— Когда придёт последний день лета, — продолжил он, — надень чистую рубаху. Не бери с собой ничего — ни трав, ни оберегов, ни украшений. Приди туда, где земля пуста, как в день твоего рождения. Всё, что нужно, она даст сама.
Он вновь посмотрел мне в глаза.
— Если примешь путь ведуньи, но отвергнешь красоту — ни света, ни тьмы — жизнь пройдёт мимо, будто ты в ней лишь тень. Равновесие - твоя сила и обязанность.
Я замерла, не зная, что ответить.
Ветер шелестнул по верхушкам. Где-то в глубине леса коротко вскрикнула птица.
— Ведунья живёт не ради силы, — тихо сказал он, — и потому мягче других. Она служит земле, потому что та выбрала её.
Но помни: когда земля возьмёт тебя — человеческое в тебе начнёт уходить. Потихоньку, как талая вода весной.
— Быть ведуньей — не честь, а служба, — продолжил он негромко. — Лес тебе доверен, как дитя матери. Станет худо — защитишь. Ослабнет — подкормишь своей силой. Не позволишь губить его ради прихоти.
А людям помогай, коли беда пройдёт словом, травой, отваром. Но не вмешивайся в то, что им суждено пройти самим.