Он говорил, а я слушала, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает влагу.
— Прежде травы собирать будешь, мази варить, зелья мешать, — продолжил он. — Только теперь плести в них станешь не просто знания, а силу. Свою. Живую. Ту, что после ритуала пробудится. Не чужая она будет — твоя, дышащая с тобой в унисон.
Я потом научу, как её направлять.
Солнце уже кланялось к закату. Золотые лучи просачивались сквозь листву, ложась на его плечи и седые волосы. Казалось, сам лес держит его в ладонях — древнего, как корни под землёй.
Когда разговор подошёл к концу, он поднялся тихо, хрустнув суставами, и повёл меня к опушке.
— Не забывай, что должна делать, — напомнил он. — И наведывайся утром, каждое утро ко мне. Дел много, и учить надо много.
Я улыбнулась, пообещав исполнить всё, как велено, и, поклонившись, пошла в сторону деревни.
Лес провожал меня шепотом листвы — одобрял мой выбор.
Впервые за долгое время в груди стало спокойно. Казалось, я наконец обрела место — между миром людей и миром духов, где всё связано одной, тонкой, живой нитью.
Дни потекли один за другим — тихо, ровно, как речная гладь в зимний полдень.
По утрам я уходила к Лешему. Он учил меня распознавать травы, слушать шорох корней и дыхание ветра, понимать, где живёт сила, а где лишь безжизненная зелень. Иногда мы сидели у ручья — он рассказывал истории о хранителях, древние, словно сами из мха и камня, а я слушала и чувствовала, как внутри становится спокойно, крепко — как у дерева, что пустило корни глубоко под землю.
Возвращалась я домой ближе к полудню: прибиралась, стирала, что-то варила. Баб Мила тоже наставления давала, за них я была особенно благодарна.
Елисей в те дни часто бывал рядом — то помогал по хозяйству, то, словно нарочно, находил повод подойти ближе, коснуться, украдкой поцеловать.
Каждый раз сердце замирало, будто всё происходило впервые.
По вечерам мы сидели на лавке у избы. Он держал мою руку, а мимо проходили подружки — улыбались, переглядывались, шептались. А я, хоть и краснела, не отпускала его ладонь. Хотелось, чтобы все видели — он мой, и мне больше ничего не нужно.
Мы смеялись, болтали, гуляли по деревне, собирали цветы на опушке. Всё казалось простым, лёгким, сам мир на время забыл о бедах.
Я даже перестала вспоминать про корову.
Только вот Баб Мила — не забыла. Она всё чертила новые руны по стенам и двору, что-то шептала, и в её взгляде пряталась тревога.
А потом настал тот вечер.
Елисея не было — уехал в соседнюю деревню, я и не спросила, зачем. Ведьма тоже ушла, как и всегда.
Небо темнело быстро. Я уже собиралась закрывать ставни и запирать ворота, когда за калиткой послышались шаги.
Медленные. Неровные.
На пороге стоял Святозар — бледный, осунувшийся, с глазами, в которых плескалась тьма.
— Есения... — голос его дрожал, будто уставший от собственной боли. — Пожалуйста... выйди.
— Нам не о чем говорить, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в груди всё сжималось.
— Я... я хочу поговорить с тобой.
Он сделал шаг, но я подняла руку, останавливая. Вечер был тих, даже ветер не решался шелохнуться — только в этой тишине звучали его слова, болезненные, жалобные.
— Не надо, Святозар, — сказала я. — Всё кончено.
Он качнулся, как от удара, и вдруг опустился на колени.
— Я не могу без тебя, — прошептал. — Всё пусто... всё не то.
— Встань, — тихо сказала я. — Я не твоё спасение. Ты мне... противен!
Слова рвались наружу сквозь боль, как рвутся из земли сухие корни.
Он поднял на меня глаза — растерянные, осиротевшие, как у ребёнка, которого выгнали в ночь.
— Противен... — повторил он, одними губами. — Значит, всё кончено...
Я не ответила. Просто закрыла ставни.
Дерево скрипнуло, словно выдохнуло вместе со мной.
— Уходи, Святозар... прошу, — сказала я сквозь створки.
Он стоял ещё некоторое время. Молчал. Потом шагнул назад, тяжело, словно ноги вязли в земле, и пошёл прочь.
Долго я слушала, как отдаляются шаги, потом — как деревня стихает и растворяется в вечерней тишине.
И только тогда позволила себе заплакать.
Тихо. Как плачет земля после грозы.
Лето после того вечера словно выскользнуло из рук — тихо, незаметно, как вода сквозь пальцы.
Баб Мила вывела новые руны: по ночам они светились бледным зелёным светом, казалось дышали, и сказала, чтобы я не выходила из избы после заката. Что ж, я и не выходила.
Корову мы так и не купили — да и незачем было. Коза справлялась, молчаливая и упрямая, как сама хозяйка.
Иногда, к концу лета, я всё же видела Святозара. Он стоял поодаль, не приближаясь, с глазами побитого человека. Я отворачивалась, прятала взгляд, сдерживала дыхание, будто любое движение могло вернуть прошлое.
И всё же внутри шевелилось странное чувство — колючая смесь боли и тихой радости. Радости, что он жив. Боли, что помочь ему я уже не могу.
Он стал другим — прежним телом, но не душой. Работал с отцом, ходил по деревне, и только глаза... они больше не смеялись. В нём словно выцвела жизнь.