Тихая, тёплая радость прошла по мне, словно ветерок, тронувший листья.
Теперь я точно знала: он в порядке.
— Ладно, девчата, побежала я. Завтра приду — поболтаем, — сказала я, обнимая их по очереди. Хотелось ускользнуть, пока Святозар не решился подойти.
— Смотри, будем ждать! — Настя сжала мою руку.
— И как этот идиот умудрился упустить такую, как ты? — вздохнула Люба, крепко прижимая меня к себе.
— Не надо, — тихо ответила я и зашагала прочь, не оглядываясь.
Уже видя избу старосты, подумала о Василисе. Давно её не было видно — ни на гулянках, ни по дорогам деревни. Знаю, что жива, что учёба у Елисея идёт своим чередом… но отчего же она так пропала?
Встретимся ли мы сейчас?
Нет, не выйдет.
Хотелось бы поговорить — но зачем? Чтобы объясниться? Да нет… не ей это нужно, а моей совести. А так нельзя. Если понадобится — сама придёт. А идти, чтобы облегчить собственное сердце, — это было бы низко по отношению к ней.
С этими мыслями я дошла до избы и постучалась.
Дверь открыл староста, Весемир.
— Здравствуй, Есения!
— Здравствуйте.
— К Елене? — пробасил он.
— Иду! — отозвался мелодичный женский голос.
В дверях появилась женщина средних лет: коса — словно золото пшена, глаза холодные, будто льдинки, и красота тихая, но цепкая.
— Ну, здравствуй, — сказала она.
— Вот, возьмите, — протянула я ей бутылёк.
— Спасибо, — кивнула она, принимая. — А ты вот возьми.
На мою ладонь легла серебряная монета — холодная, тяжёлая, словно знак.
Я приняла её и поклонилась.
— Скорейшего вам выздоровления.
Развернувшись, почти бегом направилась к лесу. Он уже звал — тянул, шептал.
А Василису так я и не увидела.
Лес встретил меня шёпотом ветра и листвы, мягким шелестом трав, уже чуть пожухлых от осени. Деревья заговорили одновременно, словно давно ждали, когда я приду послушать.
По ночи, оказывается, многое случилось.
Родила зайчиха — осенью, что странно и нехорошо: зима будет тяжёлой для новорождённых.
На болоте путник сгинул — плату кикиморы утащили, да без спросу, без позволения.
Волки думают уходить глубже в чащу.
Русалки удумали снова песни водить, звать кого-то в омуты.
А на Чёртовой горе… деревья шепчут, что готовится ритуал. И вот это надо знать наверняка.
Все остальное — не беда, справимся.
— И вам здравствуйте, милые, — прошептала я, поклонившись в четыре стороны. — Соскучилась.
Лес жил, дышал, пульсировал. Лёгкая теплоту прошла по коже, как приветствие. Магия, скрытая в каждом стебельке, в каплях росы, в корнях под землёй, отзывалась на моё присутствие — тихо, но ощутимо.
Я закрыла глаза и почувствовала, как энергия скользит ко мне, замыкается на мне, переплетается со мной.
Я — сердце леса.
— Ну что, готова? — раздался голос Лешего, глубокий, спокойный.
Он выглядел свежее, моложе — магия тянулась к нему, как и ко мне.
Мы едины. Два хранителя леса.
— Готова, — произнесла я.
Он подал руку; я взяла её, и мы двинулись в сторону болота. Надо было узнать, почему утопили путника — и кто посмел нарушить осенний покой.
Наши шаги мягко ложились на землю, вызывая едва слышную магическую вибрацию — лес узнавал нас, приветствовал.
Птицы перекликались, трава шуршала, деревья шептали — и всё складывалось в единый ритм, в дыхание большого живого мира.
Я ощущала нервозность кикимор и болотников — они знали, что рано ещё убивать, слишком рано. И всё же ослушались.
Как только мы ступили на болото, напряжение стало явным. Земля под ногами подстраивалась под мой шаг, не давая погрузиться, и сама сокращала путь, чтобы я не тратила времени на дорогу.
Сначала мы наткнулись на кикимор, притаившихся у корней мёртвых деревьев. Их глаза тускло блестели во мху, что облеплял тела, словно вторая кожа.
— Ведунья не забыла про нас, — сказал старший, хриплым шёпотом перекатывая слова. — Зима будет суровая… нам нужна твоя забота.
— Я всё учла, — ответила я спокойно. — Принесу всё необходимое.
— Ведите к хозяину болот. Где он?
— Знамо где, — отозвалась одна из кикимор. — В сердце болота.
— Веди, — произнёс Леший, без мягкости, властно.
Мы тронулись дальше, теперь в сопровождении, как в почётном, но тревожном карауле. Болото под нами дышало — то зыбью, то шорохом, то пузырьками в трясине.
В центре, где воздух становился плотнее и сырее, нас уже ждал хозяин топей — князь Болота и Топи.
Он возвышался над землёй, сидя на переплетённом троне из корней. Казался исполином, сложенным из сгнивших деревьев, костей зверей и сросшейся вековой тины. Сквозь пряди водорослей на лице виднелась маска-череп, выточенная из болотного дерева. Глазниц — два глубоких провала, но в каждом тлел болотный огонёк, живой, настороженный.