Мне стало страшно.
Выдержу ли? Не разорвёт ли этим потоком?
Но я стояла, дышала, направляла — как учили.
Леший с раннего утра уже гонял лесных обитателей: работы невпроворот.
Ауки очищали поляну Вечной Весны, зайцы собирали последние целебные травы, белки носили орехи и ягоды. Духи леса носились по ветвям, словно искорки, суетясь, подвывая, переговариваясь.
Лес шумел. Лес готовился.
Собрав потоки, я начала направлять силу в рост молодых деревьев, в заживление звериных ран, в вызревание ягод, что должны будут украсить праздничный стол.
Магия слушалась… но не полностью.
Она была слишком большая, слишком живая. Ночь перехода делала её свободной, как зверь, что сорвался с цепи.
Чем ближе была ночь — тем сильнее росла сила.
И вместе с ней — тревога.
К вечеру поляна сияла ровным, тёплым светом.
На столах лежали полотна, вышитые тонкими золотыми нитями; глиняные блюда чередовались с деревянными ковшами, кувшинами медовухи и настоев.
Свежий хлеб, хрустящая квашеная капуста, жаркое в горшочках, ягоды, орехи, мед — всё дышало праздником, осенью, достатком.
И главное блюдо — кутья.
Велесова ночь — ночь ушедших.
И потому один стол всегда оставался пустым, но накрытым.
Для тех, кто придёт тихо, незримыми шагами, и поделится своей историей.
Перед самыми сумерками мавки помогли мне облачиться.
На меня надели тяжёлый, тёмно-вишнёвый сарафан, расшитый серебром — ткань тянула вниз, напоминая о земле, о глубине.
Сапожки того же цвета тихо поскрипывали.
А на голову водрузили высокий, строгий кокошник, украшенный янтарём и чёрным агатом: два начала — свет и тьма — встретились надо мной.
Леший тоже нарядился: светлая рубаха, зелёный кованый кафтан, волосы, убранные лентами.
Вид у него был величавый, лесной — словно он и сам часть этого места.
Когда мы расселись за столы, воздух задрожал от силы.
Магическая сеть — вибрирующая, тонкая, как паутина инея, — оплетала всё вокруг: деревья, столы, духов, землю и небо.
И меня. Особенно меня.
Леший наложил мне на шею медальон — простой круглый диск с одной-единственной руной: защитой. Пришлось снять лунницу Елисея.
Резкая, но чистая линия знака оживала на коже.
Руны, начертанные вокруг поляны, вспыхнули мягким голубым свечением, словно кто-то легонько подул на угли.
Затем зазвучала музыка.
В кронах деревьев ветви били ритм, духи посвистывали, ветер тянул длинную ноту в такт.
Мавки подпевали переливчатыми голосами — и начались легенды.
Первым поднялся Леший.
Его голос стал низким, глубоким, как корни древнего дерева заговорили через него:
— Я родился не здесь. Первое, что увидел — корни старого дуба.
А вокруг — его дети и внуки. Лес тот был молодой… один дуб стоял старше всех, будто пращур.
Он вздохнул.
Тень от огня легла на его лицо.
— Пришла беда. Ведунья, что только рождена была, погибла. Лес сожгли.
А меня спас тот самый дуб — укрыл, дал силу.
После я скитался по миру, пока не услышал зов.
Так и пришёл в этот лес. Здесь нашёл подругу… ведунью сильную.
Но судьба моя тяжела — и её потерял.
Его глаза на миг стали тёмными, как земля после дождя.
— Засела во мне тьма, да, может, и проклятие.
Но теперь… Есения… тебя беречь буду пуще прежнего.
Вот тебе моя клятва.
Он опустился на место.
Я почувствовала, как от него идёт поток магии — тяжёлый, древний.
Мой поток ответил ему.
Обмен состоялся, как положено.
Затем поднялся князь Болота и Топи.
Его голос был ровный, но под ним бурлила давняя боль:
— Когда-то я был князем. У меня была жена. Сын.
Брат, которому верил больше, чем себе, а он предал.
Сжёг дом. Сжёг мою семью.
Я невольно выдохнула — тихо, холод прошёл по коже.
— Меня, раненого, тащил мой верный воевода.
Да забрели мы в Топь… и там погибли.
Но душа моя была полна ярости. И потому переродился я хозяином болот. Судьёй меж миров.
Князь говорил спокойно, но от его слов поляну сдавило ледяным туманом.
— Тем, кто заслужил муки — несу смерть.
Кто чист душой — тех вывожу.
Он слегка наклонил голову.
— Брата своего я нашёл. Отмстил.
Только дочь у него недавно родилась…
Её я и позвал.
Хотел заманить его.
А он трус.
Бросил дитя.
В голосе князя не было злобы. Лишь судьбоносная неизбежность.
— Потому дал я ей сил, чтоб могла болотной лихорадкой сжечь предателя… на том месть и свершилась.
А я остался служить Топи.
Решать судьбы тех, что заблудились.