— Пёс цепной, приставленный охранником, — рябь по телу, болезненный прострел в голове, чернота перед глазами. Ты попалась девочка. Кто тебя теперь защитит и спасёт? Пальцы сильнее сжимают запястье. По бледной коже идут красные пятна. Не мигая, смотрю как решительность на лице сменяется растерянностью. Тот, другой бы пожалел, отпустил. Но теперь я уже не он. Хмельной азарт дрожью предвкушения близкой охоты расходится по телу, губы изгибаются в усмешке. Знаю, как она пугает людей.
“У тебя рожа маньяка с психическими отклонениями”, — так говорит Тим. И он абсолютно прав: маньяк как есть. Биполярка в чистом виде.
Заведя руку себе за спину, крепко держу девчонку, вынуждая подойти так близко, что некрупная её грудь тычется теперь в измятую за блядский вечер рубаху. Чем больше зелёная эта птичка бьётся в клетке, пытаясь вырваться, тем ближе оказывается ко мне.
— Пусти, я сказала! — требовательный тон приказа срывает остатки выдержки, выпуская левого наружу. Довольный, засидевшийся в чулане подсознания зверь кровожадно втягивает носом запах. Добыча. Сладковатый аромат заползает в ноздри, туманной дымкой дурмана обволакивает мысли. — Псы команд слушаются, — возвращает мое же определение.
— Хозяйских, а ты мне не хозяйка, — пальцы хватают зелёные кучеряшки, сминая в кулак податливые, упругие пряди. От резкого рывка назад Серафима запрокидывает голову. Её возмущённое шипение скальпелем разрезает жгуты воли, которыми я каждый раз крепко пеленаю левого в себе, надеясь, что в этот раз выдержки хватит надолго, что кровожадная тварь не выпутается и не наделает бед. Держать в себе зверя трудно. А выпустить… Всего-то и потребовалось, что протяжное шипение. Хрипловато-низкое, гортанное. Перекат кадыка вдоль выгнутой, открытой шеи. Тонкая, бледная кожа. Отчётливый пульс хронометром. Серафима с трудом сглатывает слюну, кадык дёргается, а я борюсь с желанием впиться в него зубами. Моя добыча. Вкусная, беззащитная дичь. Перед глазами чернота, только чёткая пульсация сердечного ритма, как маяк под белой кожей…
Болезненно-сладкий стон разгоняет чёрное марево одурения, как пробившийся через плотные грозовые тучи солнечный луч. Разжав челюсти, замечаю на коже следы зубов. По-звериному дико зализываю ранки языком, жадно вдыхая воздух, наполненный страхом и желанием одновременно. Серафима подаётся вперёд бёдрами, дёргает голову, подставляя под губы шею, как будто не чувствует боли от натянувшихся волос. Ненормальная.
— И правда, пёс. То кусает, то лижет, — безрассудная, отвязная. Откуда ты взялась такая на все три мои головы? С рычанием, не глядя, смахиваю с деревянной столешницы весь скраб. Изба наполняется звоном посуды, грохотом, звериным рыком и… хриплым, щекочущим женским смехом.
— Слава, отомри! — голос Тима щелчком хлыста возвращает чёткость очертания реальности. От сервированного стола тянет ароматом свежей, домашней стряпни. Василиса, озадаченная, смущённая, ставит перед нами тарелки, а меня прямо раздирает от желания вышвырнуть её отсюда. Проветрить избу от её запаха. Вернуть всё как было до неё. Подрываюсь рывком, опрокидывая стул.
— Твою мать! — заметив перемену, Тим преграждает мне путь, геройски закрывая собой испуганную подопечную Ядвиги. — Ты, Вась, прости, но нам позарез идти надо. Мы потом зайдём… как-нибудь. А лучше ты к нам.
Тычок ладонью мне в плечо. Как будто ты сможешь меня остановить, Тимофей. Левый прочно обосновался в черепной коробке. Губы растягиваются в дикой улыбке и комнату наполняет едкий, хищный смех. Очень дурной знак.
— Упустил дичь и бесишься? Охотничек. Улетела, птичка-то. И правильно, а то бы подохла в золотой твоей клетке, — видно решив перевести внимание озверевшего левого на себя, Тим цепляет за больное. Злость вспыхивает внутри кострищем, руки обволакивает жаром огненных языков. Оранжевые отблески голодного пламени бросают отсветы на полное ужаса лицо Василисы, обеспокоенную рожу Лиходеева, вздыбленную чёрную шерсть Яговского кота.
— Убью, — Тим в два прыжка выскальзывает из избы. Забыв про Василису и желание выгнать её из избы, где ею даже пахнуть не должно, несусь следом, опрокидывая на ходу стул и тумбу. Изба поспешно захлопывает дверь за нашими спинами. На их счастье Тим, хоть и Лихо, а отвёл на этот раз беду. Я ж бы спалил к Лешему и хату, и всех обитателей. Когда левый за царя в нашей голове, я ж дурак дураком и вообще себя не контролирую! Ничего нет внутри, кроме злобы, ненависти ко всему в этом мире и желания не оставить ни травинки на пепелище вокруг.