Заметив мою растерянность, Васька спохватилась:
— А у меня вот там в сумке деньги, я сбегаю, подождёте? — внутри неприятно царапнуло стыдом и горечью. Девка в такси катает. Что за мужик из меня?
— Так оплачено тем господином ещё во время посадки, — усмехнулся таксист. После обещания не грабить он вообще заметно повеселел, как будто поверил на слово. Странный, конечно. Что мне мешало соврать?
Все они тут странные…
Василиса вышла, а я всё думал, не попросить ли отвезти назад, как только девушка спокойно и безопасно скроется в доме. Делать мне тут в ночи нечего. Поговорить, если уж захочет, можно и днём.
Таксист обернулся, вопросительно переводя взгляд с меня на Ваську, застывшую в ожидании в паре шагов от машины.
— Раздрай что ли?
Ненавижу, когда люди не в своё дело лезут!
— А хоть бы и он!
— Моя бабка всегда говорила: день поссорит, ночь — помирит, — водила подмигнул и дёрнул подбородком, явно намекая, что пора бы и честь знать — выметаться, пока насильно не вымели.
— Удачи на дорогах! — за злым хлопком дверью ему вряд ли было слышно и половину фразы. Дядька посигналил на прощание, как если бы был нам старым другом и газанул, обдав дорожной пылью, зараза.
— Приехали, — Василиса пожала плечами. Между нами повисла неприятная неловкость. Тягучая и какая-то давящая тишина. — Зайдёшь? У меня лёд есть…
— Зайду, коли не выгонишь. — Не стоило соглашаться, я знал это точно. Гордость бы проявить, сама ж недавно выставила, а теперь по первому зову бежать что ли?
— Кстати, об этом… — мгновенно считав намёк, Васька потупилась, но потом смело вздёрнула острый свой подбородок и посмотрела в глаза: — Я погорячилась тогда. Наговорила… А потом ты не пришёл и вообще… — глаза её заблестели вдруг.
Неужто рыдать надумала?
— Не реви только, ради бога, — устало вздохнув, я обогнул растерянную хозяйку дома и сел на тёплые ещё деревянные ступени крылечка. — Что думала, то и сказала.
Заметив, что морщусь, когда говорю, Василиса спохватилась, юркнула к двери.
— Избушка открой нам, — дверь заскрипела, кто-то заохал, ступени подо мной зашатались.
— Я мигом! Только лёд возьму и вернусь. Ты не уходи, пожалуйста, — и скрылась в темноте небольшого, заставленного всяким добром предбанника. А я остался сидеть, глядя перед собой и не очень понимая, что дальше. Чего хочет она, чего я сам хочу. Вроде с одной стороны лишь бы убедиться, что зверем стать больше не грозит и свалить свою жизнь худо-бедно обустроить, а с другой… как меня проняло, что Васька к другому целоваться потянулась. Хотелось встать между ними, лишь бы ее губы никого больше не коснулись с того нашего поцелуя.
— Дурак ты, Ян. Может она уже с Тимом целовалась сто раз, — сам не заметив, что буркнул это вслух, я аж подпрыгнул, когда и темноты коридора донеслось обиженное:
— И вовсе ни с кем я не целовалась! И с этим не хотела. Я даже имени его не знаю!
Васька, явно обиженная услышанным, вышла из дверей, грубо втюхала мне в руки пакет с чем-то мёрзлым, буркнув:
— Льда нету.
Вид у неё был такой, что развернётся сейчас и уйдёт, хлопнув дверью и поставив себе галку, что долг выполнила и за услугу рассчиталась. К искреннему моему удивлению, вместо этого Василиса села рядом на ступеньку, вытянув ноги и глядя куда-то на деревья перед домом. По ту сторону дороги начинался лес, густой и почти чёрный в ночных, глубоких тенях. Лампочки на заборе освещали только кусок участка перед домом, видать, чтоб шедшие мимо не переломали ноги-головы. Пожалуй, найти утром под забором труп — дело хлопотное даже для Яги… Баба Яга живёт здесь. Вернее, жила. А теперь вот Васька гостит. Тоже непростая девочка. Куда уж мне сельскому мужлану с образованием местной школы?
— Я, вообще-то, тебя искала, а тут этот… — помолчав, первой заговорила Васька. Бог весть, что в голове у неё крутилось в это время. Пакет с мерзлотой я так в руках и грел, не удосужившись приложить к распухшей роже. Красавец, небось, писаный…
— Меня, значит…
— Сказали, тебя Горыныч на работу взял в клуб. Ну я и пошла… Поговорить хотела…
Потянувшись влево, где до самого настила крыльца доросли длинные былинки травы, всё ещё сочной, будто на дворе не очень, Вася сорвала одну метёлку и призналась крутить в руках.
— Ну говори, раз хотела. Вот он я.
Стоило, видать, облегчить девке жизнь и что-то самому сказать. Только вот мне нечего. В правде я, как выяснилось, не по доброй воле ограничен, а врать устал уже, как батрак после посевной.