Ночной холод обволакивал её, пронизывая до костей. Влажный мох под ногами пах гнилью и сыростью, а в кронах старых деревьев что-то шуршало, будто лес сам наблюдал за ней. Аня моргнула несколько раз, пытаясь прогнать липкий сон или обморочное состояние, но туман в голове не рассеивался.
Она сидела на широком, покрытом лишайником пне, и только сейчас заметила, как слабые, едва заметные волны магической энергии уходят от неё, растворяясь в холодном воздухе. Чувство было странным — одновременно лёгкость и ужас: её силы были полны до краёв, переполнены до такой степени, что кожа словно звенела. Такого она никогда не испытывала, даже в самые сильные свои ритуалы.
Телефон дрожал в её пальцах, когда она включила фонарик, и резкий белый свет выхватил из темноты её руки. Кровь. Тёмная, уже подсохшая, густыми пятнами покрывала ладони, забивалась под ногти. Она судорожно вдохнула, но крик застрял в горле.
— Господи… — прошептала она, но собственный голос прозвучал чужим.
Она развернулась, выбирая направление наугад, ориентируясь только на редкие отблески фонарей вдали. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью, а где-то глубоко внутри жило чуждое, странное ощущение: будто эта магия в ней — не её. Будто она украла её.
Когда она наконец вышла к краю леса, то оказалась возле тёмных дворов старых домов. Здесь почти не было людей, только одинокие окна светились тускло-жёлтым светом. Аня, не раздумывая, вызвала такси.
В машине она старалась сидеть неподвижно, пряча руки в складках пальто. Таксист несколько раз бросал на неё быстрые взгляды в зеркало, но молчал. В какой-то момент его взгляд задержался на её запястье, где под манжетой едва заметно блеснуло ведьминское клеймо. Он чуть нахмурился, словно хотел что-то спросить, но передумал.
Дома Аня первым делом заперла за собой дверь и прошла в ванную. Горячая вода шумела, пока она стояла, глядя на своё отражение. Взгляд был настороженный, отстранённый, как будто в зеркале — кто-то другой. Она медленно сняла пальто, подставила руки под струю, наблюдая, как розовая вода уходит в слив.
Но никакая вода не могла смыть ощущение, что этой ночью она сделала что-то ужасное. И что память об этом — тщательно и намеренно вырвана из её головы.
Кухня была тихой, только часы на стене отмеряли секунды монотонным тиканьем. За окном медленно тянулся серый зимний рассвет, воздух в комнате был тяжёлый, будто напитанный тревогой последних дней. Аня сидела за столом, обхватив ладонями чашку чая, стараясь впитать в себя это тепло, как будто оно могло прогнать холод изнутри.
Она уже несколько минут пыталась разложить в голове всё, что с ней происходит. Странные провалы в памяти. Лес. Кровь. Магия, которая переливалась в ней, как через край наполненный сосуд. Но чем больше она думала, тем сильнее запутывалась.
Её пальцы медленно крутили ложечку, и металлический звон об стенки чашки казался громче, чем должен. Взгляд блуждал по кухне, не задерживаясь ни на чём, пока краем глаза она не заметила движение.
На краю стол, медленно, с едва заметной плавностью, приподнялась и поплыла в воздухе сахарница. Ложка внутри тихонько звякнула о стеклянные стенки.
Аня замерла, дыхание перехватило. Её сердце забилось так громко, что она почувствовала его в горле.
Она никогда не умела такого. Никогда.Для подобной левитации требуется месяцы тренировок, глубокая концентрация, умение удерживать в голове несколько потоков силы одновременно. У неё не было ни опыта, ни знаний, чтобы провернуть это.
Сахарница медленно опустилась обратно на стол, будто ничего и не было. Аня не шевелилась. Её руки дрожали, в ушах звенело.
— Что… чёрт… — выдохнула она почти беззвучно.
И самое страшное было не то, что она сделала невозможное. А то, что ей казалось… она даже не старалась.
Холодный утренний воздух резал лёгкие, и каждый вдох отдавался чем-то колким в груди. Парк ещё дремал в сизой дымке рассвета — ветви деревьев, изломанные тенью, тянулись к дороге, а по влажной земле тянулся лёгкий туман. Снег, подтаявший за ночь, хлюпал под сапогами, и это тихое чавканье только усиливало чувство, что вокруг слишком тихо.
Аня шла быстрым шагом, но всё равно не могла избавиться от привычки оборачиваться через плечо. Каждый силуэт дерева казался ей слишком похожим на фигуру в плаще, каждый шорох листвы под ветром — на чьи-то шаги. Она старалась не встречаться взглядом с редкими прохожими, будто на её лице было написано всё то, что она старалась скрыть.