— Пойдём, — сказал он, чуть коснувшись её руки. Касание было лёгким, но абсолютно властным, как будто она уже принадлежала ему и могла только следовать за ним.
Столик у окна, тихий рояль в углу, красное вино в высоких бокалах — всё было выбрано идеально, но не для неё, а для того, чтобы ему было приятно смотреть на собственное отражение в этой обстановке. Разговор шёл неторопливо: Антон задавал вопросы, но ответы слушал вполуха, больше увлекаясь тем, как её губы двигаются, как блестит кожа при свете лампы, как она держит бокал.
Иногда он наклонялся ближе, то и дело позволял себе короткие касания — запястья, локтя, — но в этих движениях не было тепла. Это была привычка коллекционера, который перебирает ценную вещь, оценивая её состояние.
И именно в этот момент за спиной Ани раздался голос, в котором она узнала и тепло, и колючесть одновременно:
— Антон? Вот так встреча.
Она обернулась — Елизавета Петровна и Василий Высоцкий. Катина мать была безупречна: тёмно-бордовое платье, нитка жемчуга, уверенный, холодный взгляд. Василий, как всегда, излучал спокойную доброжелательность, в его глазах читалась настоящая теплая симпатия.
— Елизавета Петровна, Василий Андреевич, — Антон встал, — вы же знакомы с Анной?
— Конечно, — Елизавета улыбнулась, но в её глазах скользнуло что-то острое, как нож. — Мы с Анной давно знакомы… через мою дочь.
Аня встала, сдержанно кивнула:
— Добрый вечер.
Василий тепло ответил:
— Приятно вас видеть, Аня. Как жизнь, как учёба?
— Всё хорошо, спасибо, — тихо сказала она, стараясь звучать спокойно.
Елизавета же не сводила с неё взгляда — спокойного, но слишком пристального.
— Интересный выбор, Антон. Удивительно видеть вас… в такой компании.
Антон усмехнулся, ответил лениво, почти с насмешкой:
— Я всегда ценю умных и работоспособных людей.
Он говорил о ней, как о предмете, как о рабочем инструменте, и в этой фразе не было ни намёка на желание защитить или как-то утвердить её ценность. Скорее, это была констатация: красивая, полезная, и этим всё сказано.
— Ну что ж, — сухо кивнула Елизавета. — Не буду мешать вашему вечеру.
Они с Василием ушли, а за Аней всё ещё тянулось ощущение, что она только что выдержала экзамен, на котором её оценили, сделали выводы и отложили решение «годна или нет» на потом.
Антон, заметив её напряжение, лишь бросил через плечо, не отрывая взгляда от бокала:
— Она всегда была такой. Считает, что знает, что для всех лучше.
Он даже не посмотрел ей в глаза, и Аня поняла, что ему плевать, как она себя чувствует. Он видел в ней не личность, а красивую деталь в своей коллекции — и пока эта деталь его забавляла, он готов был держать её рядом.
Всё оставшееся время ужина Аня вела себя идеально — улыбалась в нужных местах, смеялась на шутки, поддерживала лёгкий разговор. Но где-то под этой маской ровности и мягкой женственности в ней бурлили мысли.
Она прекрасно видела, что Антон не спрашивает о её жизни, не интересуется, что её тревожит. Его взгляд скользил по ней, как по дорогому предмету интерьера, который он выбрал для особого вечера. Он рассматривал её не как человека, а как украшение стола, часть атмосферы, за которую платил не рублями, а своим вниманием.
И что с того? — холодно подумала Аня, поправляя локон и чувствуя, как на пальцах мягко скользит ткань её платья.
Если я — украшение, то пусть это будет самое дорогое украшение, которое он когда-либо носил при себе.
Она знала, что для Антона всё это — игра. Но и она играла. Разница лишь в том, что он видел в ней красивую игрушку, а она — билет в ту жизнь, которую хотела с детства. В ту, где нет бесконечных счетов за коммуналку, рваных колгот и дешёвого вина из ближайшего магазина.
Да, в его голосе нет тепла. Да, он смотрит на неё как на вещь, которую можно взять, использовать и отложить. Но в этом есть и её шанс. Взаимовыгодные отношения, — мысленно сказала она себе, отпивая вино. Он получает рядом эффектную женщину, готовую быть в нужное время на своём месте. Она — выход из своей тесной реальности и возможность войти в круги, о которых могла только мечтать.
Я приму правила. Я не хуже других. Я смогу, — убеждала себя Аня, и в этот момент внутренний страх сменился странным, почти сладким азартом.