К концу вечера, когда они выходили из ресторана, Антон вдруг, не глядя на неё, сказал с тем же ленивым тоном:
— Увидимся на приёме в пятницу. Думаю, тебе стоит надеть что-то… запоминающееся.
Он не ждал ответа и уже шёл вперёд, а Аня, шагая следом, почувствовала, как в груди поднимается то самое ощущение — смесь страха и предвкушения. Это была игра. Опасная, холодная, без права на ошибку. Но игра, в которой она была готова выиграть.
Катя сидела на своей маленькой кухне, всё ещё в домашнем свитере и с кружкой уже остывшего кофе. Тишина квартиры была особенной — мягкой, почти ласковой. Здесь не было маминых шагов в коридоре, её холодного взгляда, вечных «надо» и «должна». Эта тишина была её личной победой — ключи вернулись, и она снова могла закрыть за собой дверь и знать, что за ней никто не стоит.
Телефон взвизгнул, экран вспыхнул именем, которое хотелось стереть из списка контактов.
Ну вот… помяни черта… — мрачно подумала Катя и, нехотя, взяла трубку.
— Не поверишь, кого я сегодня встретила, — раздался на том конце бодрый, но липкий голос матери. Ни «как ты», ни «ты поела» — Елизавета Петровна, как всегда, сразу к делу.
Катя молча поджала губы.
— Кого? — спросила, уже заранее готовясь к худшему.
— Волкова, — в голосе матери прозвучало торжество, будто она сообщала о редкой охотничьей добыче. — Да не одного, а в компании с твоей подружкой.
У Кати неприятно сжался желудок. Слово «Волков» было как ледяная вода, хлестнувшая по лицу. Она уже знала, чем закончится этот разговор, и усталость от него навалилась ещё до того, как мать успела продолжить.
— А я тебе говорила, — Елизавета даже не пыталась скрыть раздражения, — она твоего будущего мужа уводит, а ты ничего не делаешь.
— Мам, — протянула Катя, чувствуя, как раздражение смешивается с бессилием. — Ну хватит, я тебя прошу. Ты сама всё это придумала. Я ему не нравлюсь.
— Ты совсем с ума сошла?! — голос матери сорвался на шипение. — То есть, по-твоему, ты — красавица, умница — ему не нравишься, а эта серая мышь, расцветшая только в твоих обносках, нравится?
Катя стиснула зубы.
— Мам…
— Помолчи! — почти крикнула Елизавета. — Она ему нравится, потому что лезет сама! А ты сиди, молчи, будь скромной… Вот и останешься одна. В пятницу будет приём. Там будет Волков. И если ты не привлечёшь его внимание, считай, что у тебя больше нет матери.
Раздался короткий гудок — разговор оборвался, как удар плётки.
Катя уронила телефон на стол и долго смотрела в окно. Серая декабрьская мгла за стеклом казалась ближе и теплее, чем всё, что только что прозвучало в трубке. Она чувствовала, как внутри поднимается глухая тошнота. Мамин голос всё ещё звенел в ушах, и от этого звона хотелось бежать.
Мысль о том, чтобы выйти в окно, с каждой минутой казалась всё менее шуткой. Катя была измотана — и этой женитьбой, навязанной мечтой матери, и тем, как та бесконечно поливала грязью её единственную подругу. Её Аню. Робкую, тихую, но сильную Аню, которая в последнее время держалась на ногах куда увереннее, чем сама Катя.
В кухне пахло остывшим кофе, и этот запах был сейчас единственным тёплым и настоящим. Всё остальное — холод, давление, ожидания — казалось чужим, как плохо сшитая кукольная одежда. Катя уткнулась лбом в ладони и закрыла глаза, пытаясь хоть на мгновение перестать слышать мамин голос в своей голове.
Катя сидела в высоком кресле у огромного зеркала в родительской спальне, а вокруг сновали стилисты и парикмахеры. Комната утопала в мягком свете торшеров, на комоде в хрустальных вазах стояли свежие розы, а на кровати разложены были платья — все одно роскошнее другого. Атлас, шёлк, бархат, тонкая вышивка золотой нитью.
Сегодня выбор пал на тёмно-синее платье в пол, с тонкими бретелями и глубоким, но благородным декольте. Ткань переливалась, словно тихая ночь под лунным светом, а юбка мягко струилась, подчеркивая лёгкость фигуры. На низком столике перед зеркалом выстроились коробочки с украшениями, сверкающие колье, серьги с сапфирами и тонкий браслет.
Парикмахер работал молча, закручивая блестящие локоны в изящную укладку, закрепляя каждую прядь штифтами. Визажист медленно прорисовывал стрелки, так, чтобы взгляд получился кошачьим, а румянец — мягким, едва заметным.
— Катенька, — раздался позади командный голос Елизаветы Петровны, — запомни: никаких резких движений, никакого смеха в полный голос. Ты должна быть сдержанной, как настоящая леди.