И вдруг — лёгкий, как будто случайный, толчок сбоку.
— Ох, боже мой! — воскликнула Елизавета Петровна, держа в руке бокал с густо-алым вином. Жидкость, словно послушавшись невидимого приказа, выплеснулась дугой и упала прямо на лиф и юбку Аниного платья.
Красное пятно расплылось по ткани, будто цветок, который раскрылся за секунду.
— Простите-простите, — певуче произнесла Елизавета, натянуто улыбаясь, но в её взгляде не было ни капли сожаления. — Я такая неуклюжая… Надеюсь, не испортила ваш вечер?
Аня застыла. Она ощущала, как в груди поднимается горячая волна ярости, но внешне её лицо оставалось почти безупречно спокойным — лишь чуть прищуренные глаза и твёрдая линия губ выдавали напряжение.
— Всё в порядке, — ровно сказала она, хотя голос предательски дрогнул. — Бывает.
Антон стоял в нескольких шагах, держа бокал, и наблюдал за сценой. Его бровь чуть приподнялась, но он не сделал ни шага, ни жеста, чтобы вмешаться. Казалось, он просто смотрит, оценивает — то ли ситуацию, то ли реакцию Ани.
Внутри же у неё всё кипело. Она чувствовала липкую влажность ткани, холод от быстро остывающего вина и жар от унижения. Но, собрав остатки сил, Аня лишь кивнула и тихо сказала:
— Думаю, мне пора.
Она почти скользнула мимо людей, стараясь держать спину ровно, пока не дошла до гардероба. Там, уже прикрытая от взглядов, она позволила себе один глубокий, дрожащий вдох.
А в зале, у высокого стола, Елизавета Петровна, едва прикрыв губы бокалом, позволила себе маленькую, почти незаметную улыбку — ту самую, что выдают после хорошо разыгранного хода. Она уже мысленно ставила галочку: одна партия — за ней.
Дверь квартиры закрылась за её спиной с глухим щелчком.
Аня прислонилась к ней, чувствуя, как из груди вырывается долгий, рваный выдох. Всё тело гудело от злости, пальцы дрожали, а пятно от вина на платье уже успело оставить липкий след на коже.
Она сняла туфли и босиком прошла на кухню, не включая свет. В темноте городских огней, пробивавшихся сквозь занавеску, серебром блеснули зелёные глаза Лилит. Кошка мягко спрыгнула с подоконника и, обвив хозяйку хвостом, тихо замурлыкала.
— Ты хоть меня понимаешь… — выдохнула Аня, опускаясь на стул.
Перед глазами снова и снова вставала сцена в зале: ложная улыбка Елизаветы Петровны, холодный взгляд, в котором читалось «ты здесь лишняя», и… Антон, который просто наблюдал. Без намёка на защиту, без малейшей попытки вмешаться.
Аня машинально провела пальцами по пятну на платье и вдруг ощутила в себе странную, обжигающую решимость. Это был не просто стыд и не только гнев. Это была жажда реванша.
— Думаешь, я уйду тихо? — прошептала она, глядя в чёрное окно, где отражалось её лицо. — Нет. Я поднимусь выше, чем ты можешь представить.
Она уже видела, как будет шаг за шагом завоёвывать своё место в этом мире, пусть даже придётся играть по их грязным правилам. Она примет игру Елизаветы Петровны, примет холод Антона, примет даже необходимость улыбаться врагам — но в итоге возьмёт всё, что ей нужно.
А Лилит, будто соглашаясь, запрыгнула к ней на колени и прижалась, уткнувшись тёплым боком. В комнате было тихо, но внутри Ани разгорался огонь, и она знала — это только начало.
В машине стояла тягучая тишина. Катя сидела на заднем сиденье, уткнувшись взглядом в темноту за окном, и только редкие огни фонарей вырывали из этой черноты куски города. Мать, сидевшая рядом, молчала, но от неё буквально исходила довольная энергия человека, который только что провернул что-то «нужное». Отец, за рулём, хмуро смотрел вперёд, явно понимая, что произошло, но не желая сейчас устраивать сцену.
Катя пыталась не думать о том, как выглядела Аня в тот момент — с каменным лицом, вытирая красное пятно с платья, с глазами, в которых на миг мелькнула боль, прежде чем вернулась ледяная вежливость. Её сердце сжалось от вины. Да, они с Аней были разными, но Аня не заслужила этого публичного унижения.
Вспомнился и короткий разговор с Антоном после того, как Аня ушла. Ничего особенного — несколько дежурных фраз, вежливая улыбка. Но почему-то именно это безразличие, эта холодная учтивость пробило Кате сердце сильнее, чем любые грубые слова. Она поняла, что всё мамино давление, разговоры о браке и «важных знакомствах» — пустое. Ей он не нужен. А она ему — тем более.