Но мать этого, конечно, не замечала. Она сидела с прямой спиной, слегка откинув голову, и глаза её светились самодовольством. Для Елизаветы Петровны сегодняшний вечер был маленькой победой.
— Вечером поговорим, — тихо, но с нажимом сказала она, не отрывая взгляда от темноты за стеклом.
Катя лишь кивнула, стараясь не выдать, что единственное её желание сейчас — вернуться в квартиру, закрыть дверь и спрятаться от всех. И от матери, и от Антона, и даже от собственной вины.
Когда они вернулись домой, дверь за ними закрылась с глухим щелчком, и Катя ощутила, как воздух в доме стал тяжелым, почти вязким. Василий молча повесил пальто на крючок и ушёл к себе в кабинет, не желая быть свидетелем надвигающейся сцены.
Елизавета Петровна же сняла перчатки, аккуратно положила их на тумбу и повернулась к дочери. В её лице не было злости — лишь тот самый холодный, оценивающий взгляд, от которого Кате в детстве хотелось спрятаться под кровать.
— Ты видела, как она на него смотрела? — голос матери был тихим, но напряжённым, как струна. — И как он на неё.
— Мам, — выдохнула Катя, пытаясь сохранить спокойствие, — может, хватит?
— Хватит? — Елизавета чуть приподняла брови. — Я защищаю твоё будущее. Ты не понимаешь, что такие, как она, лезут наверх любыми способами. Сегодня я просто показала ей, что она не из нашего круга.
— Ты унизила её, — тихо сказала Катя.
— Я поставила её на место, — холодно парировала мать. — И тебе пора научиться делать то же самое, если хочешь остаться в нашем мире.
Катя почувствовала, как внутри поднимается комок — из злости, обиды и усталости. Её пальцы вцепились в ткань платья, а в голове мелькнула мысль, что всё это — чужая игра, в которую она никогда не хотела играть.
— Я не хочу так жить, мам, — прошептала она, почти не веря, что сказала это вслух.
На лице Елизаветы отразилось лёгкое удивление, но оно быстро сменилось ледяным презрением.
— Хочешь или нет — не важно. Ты — Высоцкая. И ты будешь делать то, что нужно.
Катя отвернулась, чувствуя, как в глазах щиплет от слёз. Всё, чего ей хотелось, — это уйти в свою квартиру, забаррикадироваться и вычеркнуть этот вечер из памяти. Но она знала, что мать не отпустит её так просто.
Катя дождалась, когда мать уйдёт в спальню — тугая дверь хлопнула, и шаги стихли в коридоре. Отец всё ещё сидел в кабинете, листая газету и явно делая вид, что не слышит того, что происходило в гостиной.
Она тихо надела пальто, взяла сумку и ключи, бесшумно провернула замок входной двери. Когда холодный ночной воздух ударил в лицо, она почувствовала, что может дышать снова.
Такси поймалось быстро. Водитель молчал, а Катя смотрела в окно на проплывающие огни, и чем дальше она уезжала от родительского дома, тем меньше давил на грудь невидимый камень.
Открыв дверь своей квартиры, она прошла внутрь, не включая свет, и только тогда почувствовала, что руки дрожат. Скинула пальто прямо на пол, босыми ногами прошла в кухню, достала из шкафа бутылку вина и поставила её на стол.
Телефон мигнул — она сама не заметила, как взяла его в руки. Контакт "Аня" светился на экране. Пальцы сами нажали на вызов.
— Кать? — в голосе подруги было удивление и мягкая сонная хрипотца.
Катя прижала трубку к уху и, впервые за весь вечер, позволила себе быть честной:
— Ань… мне так стыдно. За маму. За этот вечер. За всё.
На том конце повисла пауза, а потом Аня тихо сказала:
— Я знаю.
От этих слов Кате стало ещё тяжелее и одновременно легче. Она не стала объяснять, что видела, как бокал "случайно" опрокинулся, что слышала злые мамины шёпоты. Вместо этого она просто закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы, и шепнула:
— Я, наверное, единственная, кто хочет, чтобы ты выиграла эту игру… даже если это значит, что я проиграю.
Аня лежала на диване, телефон прижат к уху, и слушала дрожащий голос Кати.
Слова подруги были как тёплая вода — мягкие, но в то же время размывающие последние остатки сомнений.
— Ты не проиграешь, — сказала Аня тихо, почти ласково, но в её тоне была та особая сталь, которую Катя, может, и почувствовала бы, будь менее разбита этим вечером. — Просто… в этой жизни надо выбирать себя. Даже если кто-то будет считать это предательством.