Он провёл пальцем по её шее, и этот лёгкий жест контрастировал с жёсткостью взгляда. Ей казалось, что он буквально проверяет, как далеко может зайти, прежде чем она сломается.
И внутри, под тонкой оболочкой самообладания, она знала — ломаться ей нельзя. Потому что каждый шаг в сторону — минус её место рядом с ним, минус её билет туда, куда она так хотела попасть.
Антон, словно почувствовав её внутреннее сопротивление, ухмыльнулся и отпустил плечи.
— Раздевайся.
В его голосе не было просьбы.
Аня не сразу двинулась. Она стояла, будто приклеенная к месту, ощущая, как под кожей бьётся быстрый, болезненный пульс. Но Антон не собирался ждать. Он подошёл ближе, взял край её пальто и резким движением стянул его с плеч, будто срывал лишний слой, мешающий добраться до нужного.
— Ты пришла — значит, знала, зачем, — произнёс он тихо, но так, что у неё не оставалось пространства для возражений.
Он бросил пальто на спинку кресла, даже не посмотрев, куда оно упало. Его ладони уже были на её талии, крепкие, нетерпеливые, и Аня поняла: он не из тех, кто будет осторожно расстёгивать пуговицы. Он разрывал дистанцию, оставляя только этот давящий, тяжёлый воздух между ними.
Её платье — подарок от него — мягко шелестело, когда он провёл рукой по её боку, чуть задирая ткань. Пальцы были горячими, но хватка — почти властной.
— Я не трачу время на пустые слова, — его голос был ровным, но в нём звучал металл. — Ты мне нужна здесь и сейчас.
Он толкнул её к кровати, не грубо, но так, что она сделала несколько неуверенных шагов назад, пока не упёрлась коленями в матрас. Она села, а он встал перед ней, склонившись так, чтобы их лица оказались на одном уровне.
— Смотри на меня, — приказал он, и Аня подняла глаза, хотя всё внутри требовало отвода взгляда.
Его пальцы коснулись её подбородка, чуть приподняв голову, как у куклы, которой можно задать любую позу. Он изучал её лицо — губы, глаза, дрожащие ресницы. И в этом внимательном, холодном взгляде не было романтики. Было желание обладать.
— Хорошо, — наконец сказал он и выпрямился. — Раздевайся сама.
Она сняла платье медленно, стараясь не показать, как предательски подрагивают пальцы. Он наблюдал, не двигаясь, словно оценивая товар на витрине. И чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее ей казалось, что он специально растягивает момент, проверяя её выдержку.
Когда ткань скользнула по её телу и упала на пол, он подошёл и обвёл ладонями её плечи, медленно скользя вниз, оставляя за собой странное ощущение холода, несмотря на тепло его рук.
— Вот так, — сказал он. — Уже лучше.
Дальше всё происходило быстро, почти резко. Он не тратил время на ласки, не пытался создавать иллюзию нежности. Всё было отточено, словно заранее спланировано: движения, жесты, хватка. Он был нетерпелив, иногда груб, но при этом не терял контроля — он будто знал, когда отпустить, а когда снова прижать, чтобы она не успела выдохнуть.
Аня вдыхала его запах, слышала ровное, чуть ускоренное дыхание и чувствовала, как с каждой минутой её собственное тело отзывается всё меньше, уступая место странной отстранённости. Она мысленно фиксировала каждую деталь — как скрипит кровать, как тяжёлые шторы колышутся от сквозняка, как за окном редкий автомобиль разрезает ночную тишину.
Она держалась, потому что знала: здесь нельзя показывать слабость. В её голове звучал один и тот же рефрен — цена, это просто цена.
Когда всё закончилось, Антон откинулся на подушки, глотнул вина из бокала на прикроватной тумбочке и бросил короткий взгляд:
— Можешь идти.
Впервые за этот вечер он не добавил ни просьбы, ни приказа. Просто отпустил.
Аня молча оделась, накинув пальто прямо на голое тело, и вышла из номера, не оглядываясь. Ей казалось, что в спину ей смотрят, но она не хотела проверять.
Аня сидела в ванной, свернувшись почти вдвое на краю холодной мраморной ванны, и медленно лила на себя воду из душа. Вода была обжигающе горячей, но ей всё казалось, что не хватает температуры, чтобы смыть липкое, вязкое ощущение прошлой ночи.
Мокрые волосы прилипли к лицу, тонкие струйки стекали по шее и плечам, а она продолжала тереть кожу — плечи, руки, ключицы, — пока кожа не покраснела. Казалось, что если она будет тереть чуть сильнее, то сможет стереть с себя всё: его руки, его голос, его взгляд, от которого холодно, даже когда он слишком близко.