Снег скрипел под ногами, воздух был острым, морозным, пахнущим дымом от редких костров во дворе и далёким запахом свежей выпечки из университетского буфета. Катя и Аня вышли из корпуса почти одновременно, но шли так, будто между ними было невидимое расстояние.
Катя — прямая, как всегда безупречно одетая, но с потухшим взглядом, изредка невидяще оглядывающая заснеженные аллеи. Аня — в новом, тёмно-синем пальто с тонким поясом, шарф аккуратно повязан, волосы блестят на солнце. Она чувствовала, как люди украдкой оборачиваются. Улыбки — вымученные, взгляды — любопытные и ядовитые. Шёпот за спиной.
Пусть шепчутся. Пусть давятся своей завистью.
Ей казалось, что она парит над этой толпой, недосягаемая, красивая, почти недосягаемая.
Но у Кати сегодня взгляд был тяжёлый, мутный, словно в нём стояли слёзы, которые она даже не пыталась вытереть. С утра она была такой же — тихой, отрешённой, и Аня всё это время пыталась её разговорить, то шутками, то новостями, то историями с работы.
— Пойдём в кафе, — предложила Аня, и они свернули в сторону небольшого заведения с жёлтым светом из окон.
Внутри было тепло и пахло корицей. Аня заказала себе капучино с густой пеной, Кате — чёрный чай с лимоном. Они сели у окна, за которым медленно кружились снежинки.
Аня облокотилась на стол и, грея руки о чашку, мягко сказала:
— Всё будет хорошо, Кать. Скоро всё решится, Олега отпустят. Он же не виноват, все это понимают.
Катя молча кивнула, но взгляд её был отстранённым, словно она видела что-то далеко за спиной Ани.
— Правда, — продолжила Аня, подбирая слова, — он просто оказался не в то время не в том месте. Это всё скоро закончится.
Катя вдруг опустила глаза и, не меняя интонации, ровным голосом, почти механически, произнесла:
— У меня завтра помолвка с Антоном Волковым. Приходи.
Эти слова упали на стол, как ледяная глыба.
Аня моргнула, не сразу поняв, что именно услышала. Сердце неприятно кольнуло.
— Да… конечно, я буду, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Но внутри было странное чувство — смесь недоумения, беспокойства и чего-то похожего на жалость. Катя сказала это так, словно приглашала на собственное казнь.
Катя же просто подняла чашку к губам, делая глоток чая, и от этого движения кольца на её пальцах зазвенели о фарфор. Лицо её оставалось бесстрастным, но в глазах стояла тяжёлая, вязкая тень.
Снаружи за окном кружился снег, а между ними в этот момент повисла тишина — густая, холодная, как зимняя ночь.
Вечер тянулся медленно, как густой мёд. В квартире было тихо, только где-то на кухне лениво тикали часы, а за окном редкие машины рассекали заснеженные улицы, оставляя в темноте короткие следы света.
Аня сидела на диване, поджав ноги под себя, и крутила в руках телефон. Экран то загорался, отражаясь в её глазах, то снова тух, оставляя её в полумраке комнаты.
Она прокручивала в голове сегодняшний разговор. Помолвка Антона… Сама по себе мысль не была неожиданной — она понимала, что мужчина вроде него не останется свободным слишком долго. Но то, что эта помолвка будет с Катей… Эта новость неприятно царапала изнутри.
Аня не могла назвать это ревностью в чистом виде. Скорее, тревогой, странным холодом под рёбрами. Ей не хотелось вредить Кате. Не хотелось оказаться той, кто ляжет в постель к мужу подруги. Но в то же время она понимала — помолвка ещё не свадьба. Всё может измениться. Может сорваться. Может вообще обернуться чем-то другим.
Она устало провела пальцами по вискам. Рвать с Антоном сейчас — нельзя. Не потому, что она не хотела… а потому, что он не из тех мужчин, которых можно просто бросить. С ним рвут один раз — и потом за это расплачиваются.
Аня горько усмехнулась самой себе. Лучше бы я выбрала кого-то попроще. Кого-то, с кем можно было бы управлять, а не играть в эту опасную игру. Но слишком поздно думать о том, что можно было бы сделать иначе.
Телефон снова загорелся в её руках от входящего сообщения, но она даже не открыла его сразу — просто положила рядом, глядя в сторону окна. Снаружи снег мягко падал на подоконник, белыми хлопьями глуша звуки города. В этой тишине Аня вдруг ощутила, что медленно, но верно загоняет себя в клетку, и дверь в ней захлопнётся гораздо раньше, чем она успеет придумать, как выбраться.