Катя представила, как после свадьбы будет стоять у того же окна в родительском доме, глядя в сад, но уже не как гость, а как пленница. И поняла: в таком браке она не протянет и года. Закончит всё сама — и даже не пожалеет.
Она уже собиралась позвать прислугу, чтобы помогли расстегнуть платье, но дверь резко распахнулась, даже без вежливого стука. В комнату ворвалась Елизавета Петровна — как всегда, уверенная в своём праве вторгаться куда угодно.
— Дорогая! — её голос звенел от удовлетворения. — Ну что за прекрасный день сегодня был!
Катя подняла на неё уставший взгляд, в котором не осталось ни удивления, ни интереса. Прекрасный? Для кого? Для неё этот день был пыткой, адом, от которого хотелось умыться, как от грязи.
— Видела, как Антон с этой твоей Анной танцевал? — мать опустилась на край кровати, как хозяйка, пришедшая проверить свои владения. — Какой позор. Но ничего, дорогая. Любовниц у него может быть сколько угодно, но жена у него всегда будет одна. Он с ней пусть развлекается, а потом сам избавится.
— Мам… — устало протянула Катя, но Елизавета не дала ей договорить.
— Не мамкай. Я всё видела: их переглядки, этот танец… Фу, пошлятина. Но ты не переживай. Эта вульгарная особа тебе не конкурент.
— Хватит оскорблять Аню! — Катя резко подняла голову. — Тебя не смущает, что инициатором всего этого был Антон? Аня на него даже не смотрела!
— Ага, конечно не смотрела, — с насмешкой пробормотала мать. — Они уже давно спят, я в этом уверена. Она с самого начала вертелась возле Волкова. У мужчин есть свои потребности, и пусть он их удовлетворяет на стороне.
— Тебе отец изменял? — неожиданно, почти без эмоций, спросила Катя.
Елизавета Петровна замерла, растерянно моргнув, словно дочь ударила её по лицу. Несколько секунд она молчала, подбирая слова.
— Нет. Я не знаю, — ответила она наконец.
— А что бы ты сделала, если бы он изменил?
Мать посмотрела на неё с недоумением, как на ребёнка, который задал глупый вопрос.
— Ничего. — В голосе прозвучало искреннее недоумение. — Дорогая, я твоего отца до брака толком не знала. Но ничего… стерпится — слюбится. Ты главное помни, чему тебя учила мама.
Катя закрыла глаза, чтобы не видеть её лица, и поняла, что мать считает всё это нормой. Брак — как сделка. Любовь, уважение, выбор — просто слова, не имеющие значения.
Когда дверь за Елизаветой Петровной закрылась, комната словно погрузилась в вязкую, тяжелую тишину. Катя осталась сидеть на краю кровати, не в силах пошевелиться. Она слышала лишь собственное дыхание и тиканье дорогих, но раздражающих часов на каминной полке.
Платье тянуло вниз, словно цепь, корсет впивался в ребра, и каждое его давление напоминало: ты — вещь, ты — украшение, ты — часть сделки.
С трудом поднявшись, она подошла к зеркалу в полный рост. Там стояла высокая, стройная женщина в шелке и бриллиантах. Безупречная причёска, тонкий макияж, холодный взгляд… и всё же Катя видела, что глаза этой женщины пусты. Как будто из них уже вытянули жизнь.
Она медленно расстегнула платье, ткань соскользнула с плеч и упала на пол. Под ним — тонкое бельё, бледная кожа, на которой алыми пятнами цвели следы от тугих косточек корсета.
Катя провела пальцами по этим отметинам и почувствовала, что ей хочется закричать, но вместо этого она беззвучно выдохнула.
— Ещё полгода… — прошептала она своему отражению.
Она представила утро после свадьбы: огромный дом, Антон за длинным обеденным столом с холодным взглядом, Елизавета Петровна в соседней комнате, вечные светские приёмы, где она будет лишь безмолвным украшением. Никакого тепла, никакого выбора. Только холодная, механическая жизнь в клетке из золота.
И в этот момент внутри неё родилась мысль, тихая, но настойчивая: надо бежать. Не завтра, не послезавтра — но до того, как наденут кольцо, которое станет кандалами.
Катя потянулась к халату, запахнулась, но перед тем как лечь в постель, снова посмотрела в зеркало. Женщина, глядящая на неё, была всё той же — безупречной. Только в глазах теперь горела крошечная искра. Искра, которая могла стать огнём, если дать ей шанс.