— Меня папа тоже принцессой называет, — прозвучало неожиданно искренне. Её голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас слегка дрожал. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по облупившимся обоям с желтеющими разводами от сырости в углах. — Я... я никогда не знала, каково это... — Катя неопределённо махнула рукой, и её тонкий золотой браслет Cartier с бриллиантовыми вставками мягко звякнул, поймав луч света от тусклой лампочки. — С самого детства у меня было всё. Даже когда отец только начинал карьеру в инквизиции, его родители... — она запнулась, — они обеспечивали нас. У нас всегда были хорошие квартиры, машины...
Аня медленно подняла глаза от своей чашки с трещиной, идущей от края почти до самого дна. В её бледно-голубых глазах мелькнуло что-то острое, колючее, но когда она заговорила, голос прозвучал нарочито ровно:
— Да, — протянула она, намеренно делая ударение на слове. — Я тоже не знаю, каково это — носить пальто от французского модного дома. — Её взгляд скользнул по бежевому пальто Кати, аккуратно повешенному на спинку стула. Ткань переливалась мягким блеском даже в тусклом свете комнаты.
Катя неожиданно покраснела. Яркий румянец разлился по её идеально ухоженным щекам, и она опустила глаза, будто впервые увидела своё отражение в кривом зеркале. Её пальцы непроизвольно потрогали рукав того самого пальто — невероятно мягкого, тёплого, сшитого на заказ из шерсти редких перуанских альпак, которое отец привёз ей из командировки в Европу.
Мысли Кати метались, создавая хаос в её обычно упорядоченном сознании. Она вспоминала свои последние покупки: лимитированную сумку Chanel из коллекции Métiers d'Art, которую ждала шесть месяцев; спонтанную поездку в Милан только ради того, чтобы примерить то самое платье от Dolce&Gabbana; ужин в парижском ресторане Tour d'Argent, где счёт за вечер с дегустационным меню и бутылкой Dom Pérignon мог покрыть Анину аренду на полгода. Всё это было её обычной жизнью, чем-то само собой разумеющимся, как воздух, которым она дышала.
— Отец... — начала она, но голос неожиданно дрогнул. Она сглотнула, чувствуя странный ком в горле. — Он работал сутками, без выходных, чтобы у меня было всё самое лучшее. — Её пальцы снова потянулись к браслету — привычный жест, когда она нервничала.
Аня наблюдала, как играет тусклый свет на бриллиантовых серьгах подруги — скромных, всего по карату, но таких безупречно огранённых. Она вспомнила, как месяц назад стояла перед витриной парфюмерного магазина на окраине, считая копейки, и в итоге купила самый маленький флакончик дешёвых духов — тот, что теперь берегла для "особых случаев", которых в её жизни почти не было. Её собственная "коллекция" одежды умещалась в одном шкафу-купе, и каждая вещь была тщательно выбрана, отложена, выстрадана — куплена только на распродажах, после долгих подсчётов и отказов себе в самом необходимом.
— Ты не виновата, — вдруг сказала Аня, и её голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. — Никто не выбирает, где родиться. — Она потянулась к чайнику, и Катя заметила, как похудели её запястья, как выделяются вены на слишком бледной коже.
Катя подняла глаза. Впервые она действительно видела — не просто знала умом, а именно видела глазами и сердцем — всю глубину пропасти между их мирами. Анина рука с тонкими, не покрытыми лаком ногтями (последний маникюр она делала, наверное, полгода назад), её простенький свитер с вытянутыми локтями (перешитый и перелицованный, чтобы прослужить ещё сезон), потёртые джинсы (купленные на секонд-хенде за копейки) — всё это рассказывало историю, которую Катя раньше отказывалась замечать, предпочитая видеть только то, что хотела.
В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только тиканьем старых часов где-то у соседей. За окном проехала машина с неисправным глушителем, и луч фар скользнул по стенам, высветив все недостатки этого жилья — глубокие трещины в углах, пятна от сырости, следы плесени, которую Аня безуспешно пыталась вывести уксусом. Катя вдруг осознала, что Аня, возможно, никогда в жизни не имела своего "места" в этом мире. Ни дома, который нельзя было бы отнять по прихоти арендодателя, ни вещей, которые не нужно было бы считать роскошью, ни уверенности в завтрашнем дне.
— Я... — Катя хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в невнятное бормотание. Вместо речей она неожиданно протянула руку через стол и накрыла своей ухоженной ладонью Анину руку — шершавую, с тонкими шрамами от детдомовских драк и случайных ожогов, но такую тёплую и живую.
Аня не отдернула руку, хотя обычно чуралась прикосновений. В её глазах читалась целая буря эмоций — зависть (да, она не могла не завидовать), благодарность (за то, что Катя вообще здесь, в этой конуре), усталость (такая глубокая, что казалось, будто она несёт её с самого детства), и даже какая-то горькая нежность к этой наивной, но искренней девушке. Но главное — понимание. Понимание того, что их странная, нелепая дружба, несмотря на все различия и пропасти между их мирами, была, пожалуй, самым настоящим, что было в жизни Ани.