Она кивнула, едва сдерживая дрожь.
— Поняла.
Антон отпустил её так же резко, как и схватил, прошёл мимо и налил себе бокал вина, будто ничего не произошло.
— Иди в душ. Тебе стоит остыть.
Она пошла, не оглядываясь, но в груди росло что-то новое — холодное и твёрдое. Это был не просто страх, а понимание: если она останется в этой клетке, он сломает её до конца.
Дверь в ванную захлопнулась за её спиной с глухим стуком, и Аня повернула замок, будто это могло её спасти. Она оперлась спиной о дверь, пытаясь дышать ровно, но лёгкие всё ещё рвали короткие, рваные вдохи, как у загнанного зверя.
Белая плитка отражала тусклый свет, в зеркале над раковиной — её лицо, чуть раскрасневшееся от удара. Щёка уже начинала наливаться синевой, и это чужое пятно казалось отметиной собственности, меткой клейма.
Аня медленно сняла пиджак, потом блузку, как будто каждое движение требовало усилия. Пальцы дрожали. Она открыла кран, пустив струю ледяной воды, и наклонилась, плеснула в лицо. Холод на секунду прояснил голову, но вместе с ним пришла резкая, почти физическая мысль:
Так будет всегда.
Она знала, что с каждым днём Антон закроет вокруг неё всё больше дверей и запоров, пока не останется только его мир и его правила. Она станет вещью. Тенью.
Аня опустилась на край ванной, подтянула колени к груди. Вода в раковине продолжала течь, создавая тихий, монотонный шум, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.
Её взгляд упал на полочку у зеркала, на бритвенный станок Антона. Мысль пришла внезапно, как чужой шёпот, и она почти физически отшатнулась. Но этот шёпот не исчез.
Ты не сможешь уйти от него. Никогда.
Она представила, как будет жить дальше: его холодные руки, приказы, удары, вечные приёмы, где она — лишь красивая кукла рядом. И поняла, что в этом спектакле нет финала, кроме одного.
Смерть.
Это слово упало в сознание тяжёлым камнем. Она не заплакала, слёз просто не осталось. Вместо этого пришла странная ясность. Как будто она уже умерла, но тело ещё продолжало двигаться.
Она закрыла кран, выключила свет, оставив только отражение огней города, пробивающихся через дверь. Сидела в темноте, пока за стеной слышались приглушённые звуки — Антон ходил по квартире, пил вино, говорил по телефону.
Ей вдруг стало страшно не за себя, а за то, что он узнает её решение раньше времени.
Аня стояла в проёме ванной, капли ещё скатывались с её кожи, волосы тёмными прядями липли к плечам. Пар из душа тянулся за ней лёгкой дымкой, но в этой мягкой теплоте не было ничего безопасного — только холодный, оценивающий взгляд Антона.
Он сидел в кресле, чуть откинувшись назад, с бокалом вина в руке. Взгляд скользил по ней, будто он действительно рассматривал экспонат на закрытой выставке — с тем же отстранённым интересом и притязательностью коллекционера.
Глаза задержались на её щеке. Синяк ещё не успел до конца проступить, но алое пятно выглядело ярко на бледной коже. Лицо Антона чуть передёрнулось от недовольства, словно кто-то испортил любимую вещь.
— Иди сюда, — негромко, но твёрдо произнёс он, хлопнув ладонью по колену, как будто звал собаку.
Аня подошла медленно, почти механически, и он, не торопясь, обхватил её за талию, притянул ближе, взгляд всё ещё не отпускал её лица.
— Завтра сделай более плотный макияж, — произнёс он ровным голосом, без намёка на сочувствие. — Мне не нужны эти… изъяны на публике.
Она ничего не ответила, только кивнула. Но внутри всё сжалось, будто он только что не про синяк сказал, а про неё всю — как про дефектную вещь, которую можно временно замаскировать.
Катя всё чаще ловила себя на том, что проходит неделя за неделей, а с Аней она так и не смогла толком поговорить. Все попытки договориться о встрече срывались — то у Ани «срочные дела на работе», то внезапно менялись планы, то появлялись странные обстоятельства, которые невозможно было предугадать.
Слишком много совпадений.
Катя чувствовала, что это не просто стечение обстоятельств. В глубине души она была почти уверена: за этим стоит Антон. Зачем? Её логика спотыкалась о этот вопрос. Она не враг Ане, не соперница — по крайней мере, не по своей воле. Она никогда не хотела воевать с подругой. Так почему он так упорно отрезает их друг от друга?