Только ближе к обеду он вернулся домой окончательно, прошёл в кабинет и закрылся там. Через приоткрытую дверь Катя видела, как он, сняв пиджак и ослабив галстук, налил себе чай в тонкую фарфоровую чашку и опустился в своё массивное кресло, раскрыв книгу.
Катя стояла у двери, собирая волю в кулак. Постучала.
— Войдите, — прозвучало его низкое, чуть усталое.
Она вошла тихо, прикрыла за собой дверь. Кабинет, пропахший древесиной и старой бумагой, всегда действовал на неё как замедленный кадр — здесь нельзя было суетиться. Василий Иванович сидел за столом, на носу — очки, в руках — книга с золотым обрезом. Он поднял глаза, задержал взгляд на дочери и чуть улыбнулся.
— Что-то случилось, Катюша?
Она подошла ближе, но садиться не спешила. Пальцы нервно сжались в замок.
— Пап… — голос чуть дрогнул. — Я хочу поговорить о… Антоне. И… Ане.
Его улыбка исчезла, черты лица стали строже. Он аккуратно закрыл книгу, снял очки, положил их на стол рядом.
— Так, — сказал он тихо. — Слушаю.
— Я… за неё боюсь, — сказала Катя и сама удивилась, как глухо это прозвучало. — Она другая стала. Я вижу, что ей тяжело. И… я слышала, как он с ней разговаривает. Это не… не похоже на нормальные отношения.
Василий Иванович медленно нахмурился.
— Ты уверена, что хочешь в это вмешаться? — спросил он мягко, но с той стальной ноткой, которая всегда означала серьёзный разговор.
— Уверена, — выдохнула она и наконец села на край кресла. — Я не прошу… не прошу от тебя чего-то опасного. Просто… поговори с ней. Узнай, всё ли в порядке. Но, пап… — её голос стал тише, почти шёпот, — чтобы мама не знала.
Он кивнул, но медленно, как человек, взвешивающий все последствия.
— Хорошо. Я попробую. Но учти, Катя: если я подойду к ней, Антон это заметит. И он… может решить, что мы перешли границу.
— Пусть, — неожиданно твёрдо сказала она. — Лучше пусть злится он, чем… чем с ней что-то случится.
Он ещё долго смотрел на неё, будто пытаясь понять, всё ли она осознаёт. Потом вздохнул и чуть наклонился вперёд.
— Ладно. Я найду момент. Но и ты будь осторожна, Катюша. Иногда, вмешиваясь, можно только ускорить беду.
Василий Иванович выбрал момент тщательно. Он ждал, пока Антон окажется занят — и это произошло, когда тот увлёкся разговором с двумя влиятельными гостями. Аня стояла чуть в стороне, у камина. Золотистый свет от пламени ложился на её фигуру мягкими бликами, но глаза оставались пустыми, словно застывшими.
Василий Иванович подошёл неторопливо, будто случайно оказался рядом.
— Анна, — сказал он тихо, но отчётливо, — рад, что у нас всё-таки появилась возможность поговорить.
Она обернулась, слегка кивнула.
— Добрый вечер, Василий Иванович.
— Как вы? — его голос был вежлив, но под поверхностью ощущалась другая интонация — та, что задают, когда ответ «всё хорошо» никого не обманет.
— Всё хорошо, спасибо, — она отпила глоток вина, сохраняя идеальную осанку.
Он чуть наклонился, понижая голос:
— Я серьёзно. Если вам нужна помощь… любая… вы можете обратиться ко мне.
Она моргнула, но лицо осталось непроницаемым.
— Это очень любезно, но… мне ничего не нужно.
— Иногда, — продолжил он медленно, — мы молчим не потому, что всё в порядке… а потому, что боимся, что будет ещё хуже.
На долю секунды её пальцы дрогнули на ножке бокала. В глазах мелькнула тень — страх, и он её увидел. Но уже в следующую секунду она вернула себе безупречное выражение.
— Я справлюсь, — сказала тихо. — Но спасибо.
И именно в этот момент за их спинами раздался резкий, холодный голос:
— О чём таком вы разговариваете, Василий Иванович?
Антон стоял в нескольких шагах. Плечи чуть вперёд, взгляд прищурен, в руках — бокал виски, но он его не касался.
— Мы просто беседовали, — спокойно ответил Василий Иванович, глядя прямо в глаза Антону.
— О чём? — повторил тот, уже без малейшего намёка на улыбку.
— О погоде, — вмешалась Аня, повернув голову к нему. Голос был лёгким, но слишком быстрым — как у человека, который пытается успеть затушить искру до того, как начнётся пожар.