Аня шла медленно, думая только об одном: в этой квартире две живые души, и только одна из них действительно свободна.
Утро началось с холода — не в воздухе, а в самой Ане. Она проснулась задолго до будильника, сидела на краю кровати и смотрела, как Лилит, свесив хвост с подоконника, лениво наблюдает за прохожими внизу.
Когда в дверь позвонили, Аня уже знала, что это он.
Антон вошёл без лишних слов, в своём идеально сшитом костюме, с лёгким ароматом дорогого одеколона. Его взгляд сразу упал на Аню, и она почувствовала, как внутри всё напряглось.
— Ты рано встала, — констатировал он, подходя ближе. — Не спалось?
— Работа, — спокойно ответила она, стараясь не встречаться с его глазами.
Он обошёл её медленно, как будто рассматривая каждый жест, каждый изгиб. Остановился за спиной, взял за плечи, чуть сжал — и заглянул в отражение зеркала напротив.
— Ты сегодня другая, — тихо сказал он. — Что-то в глазах изменилось.
Аня заставила себя улыбнуться.
— Устала, наверное.
Антон чуть наклонился, и она почувствовала его дыхание у самого уха.
— Усталость я знаю. Это не она.
Он обошёл её, встал прямо перед лицом и всмотрелся в глаза так, будто пытался вытащить из них каждую мысль. Лилит тихо шевельнулась на подоконнике, но этот звук не разрядил обстановку.
— Если ты что-то задумала… — его голос стал тише, но тяжелее. — Я узнаю. И тогда… ты пожалеешь, что вообще родилась.
Аня не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул, но внутри всё сжалось до ледяной точки.
Он ещё несколько секунд смотрел на неё, потом резко разжал пальцы и отошёл к окну.
— Одевайся. У нас встреча.
Аня кивнула и пошла в спальню, чувствуя на себе его взгляд даже сквозь стены.
В комнате Лилит подошла к ней и тихо ткнулась лбом в её колено. Аня опустила руку, погладила тёплую спину кошки и подумала: Он прав. Что-то действительно изменилось. Только это — не усталость.
Катя сидела на высоком мягком кресле в ателье, глядя в огромное зеркало, в котором отражалась не она, а какая-то безупречная кукла. На ней было первое из трёх платьев — длинное, из плотного атласа цвета топлёного молока, с мягким переливом ткани, идеально сидящее на тонкой талии. Корсет плотно облегал фигуру, а подол, расшитый мелкими жемчужинами, мягко стекал к полу. Платье было красивым, слишком красивым, но в нём Катя чувствовала себя невестой только по фасаду, внутри же — пустота.
— Спину ровнее, Катенька, — ровным голосом напомнила Елизавета Петровна, стоящая за спиной дочери. — На фотографиях не должно быть ни одного изъяна.
Катя выпрямилась. На секунду ей показалось, что ткань сжимает её грудь сильнее, чем корсет.
Второе платье, примеренное через час, было словно из другого мира — лёгкое, почти невесомое, из тончайшего шёлка цвета айвори, с длинным шлейфом, который тянулся за ней, как облако. Юбка из многослойного тюля переливалась при каждом движении, а на лифе играли в свете люстры прозрачные кристаллы. Это платье предназначалось для самой церемонии, для момента, когда она с Антоном обменяется кольцами. Мать говорила, что в нём Катя будет выглядеть «как ангел». Но сама Катя чувствовала себя в нём призраком.
Третье платье — короткое, кремовое, с открытыми плечами, украшенное кружевом и тонким золотым шнурком на талии — было для танцев и вечерней части. Лёгкое, удобное, оно напоминало платье выпускницы, но невеста в нём должна была улыбаться, кружиться, позировать… и Катя заранее знала, что на это у неё не будет сил.
Ресторан, выбранный для банкета, находился в самом сердце города — старинное здание с высокими окнами и резными колоннами у входа. Внутри — мраморные полы, огромные хрустальные люстры, золотые элементы отделки и цветочные композиции в вазах размером почти с человеческий рост. Каждый стол накрыт безупречно: белоснежная скатерть, фарфор с золотым кантом, тонкие бокалы для вина и шампанского, сложенные треугольниками салфетки. На репетиции Катя сидела за центральным столом, слушая, как мать с администратором ресторана обсуждают меню: тартар из тунца, устрицы, фуа-гра, телятина в сливочном соусе, шоколадный мусс с ягодами. Её даже не спросили, любит ли она всё это.