Визажисты и парикмахеры крутились вокруг неё, как пчёлы вокруг цветка, но Катя ощущала себя не цветком, а манекеном. На одном из пробных макияжей ей сделали идеальные стрелки, холодные серебристые тени и бледно-розовую помаду — мать сказала, что это подчеркнёт «аристократическую сдержанность». На другой репетиции ей уложили волосы в сложный высокий пучок, вплетя тонкие золотые нити и пару жемчужных шпилек. Всё выглядело безупречно… и чуждо.
Она смотрела в зеркало и не видела себя. Ей казалось, что за отражением — пустота, а глаза этой женщины в свадебных платьях уже не принадлежат ей.
Последние недели Катя двигалась по расписанию матери и Антона, не задавая вопросов. Примерки. Репетиции танца. Выбор цветов для букета. Согласование списка гостей. Всё это казалось ненужным, бессмысленным ритуалом, который она должна выполнить просто потому, что так велено.
Она стала чаще заходить в церковь — тихо, рано утром, когда там почти никого не было. Сидела на скамье, опустив голову, и молилась. Иногда шёпотом, иногда про себя. Молилась о чуде, о любом вмешательстве, которое спасло бы её от этой свадьбы. Но ответов не было. Только пустота, такая же глухая и холодная, как её собственная душа.
Каждый раз, выходя оттуда, она ловила на себе взгляд на нашивки инквизиторского корпуса — на воротах, на форме стражников, на приглашениях в её руках. И каждый раз сердце сжималось от ненависти. Эти символы были для неё не знаком защиты, а знаком приговора.
Свадьба приближалась, как тёмная волна, и Катя знала — её уже не остановить.
Репетиция проходила в том же роскошном зале ресторана, где через неделю будет сама свадьба. Хрустальные люстры уже горели, отражаясь в мраморном полу, и всё выглядело так, будто праздник начнётся с минуты на минуту. Только гостей не было — вместо них пара десятков работников: музыканты, официанты, флористы, фотограф, парикмахеры, администратор.
Катя стояла в одном из своих длинных платьев, ожидая, пока музыканты подстроят мелодию для первого танца. Елизавета Петровна сидела за центральным столом, держа в руках планшет с планом рассадки. Она то и дело бросала на дочь оценивающие взгляды, словно проверяя, не помялся ли подол или не сбился ли пучок.
Антон подошёл к Кате уже в момент, когда она собиралась сделать шаг к центру зала. Он взял её за локоть слишком крепко — так, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу.
— Выпрями спину, — тихо, но жёстко сказал он. — Ты сутулишься.
— Я не сутулюсь, — прошептала Катя, пытаясь высвободить руку.
Он чуть наклонился к её уху, и голос стал ледяным:
— Не спорь со мной. Здесь все видят, что ты делаешь.
Она стиснула зубы и выпрямилась. Музыка заиграла, и они сделали первые шаги. Антон вёл резко, без привычной мягкости, требуя, чтобы она следовала каждому его движению. Когда она чуть запоздала с поворотом, он крепче сжал её талию, будто предупреждая.
— Смотри мне в глаза, — приказал он. — А то выглядишь так, будто хочешь сбежать.
— А я и хочу, — тихо бросила Катя, не меняя выражения лица.
Его пальцы вонзились в её спину, и на мгновение ей стало трудно дышать. Но он всё так же вёл танец, улыбаясь, будто ничего не произошло.
Фотограф, щёлкнув камерой, похвалил их за «идеальное выражение лиц». Мать, заметив что-то, подозвала администратора и начала обсуждать цвет салфеток. Казалось, никто не видел, что на самом деле происходило между женихом и невестой.
Когда музыка стихла, Антон отпустил её руку только для того, чтобы тут же снова взять под локоть.
— Мы будем повторять, пока ты не перестанешь выглядеть, как жертва, — произнёс он ровно, так, что слова были слышны только ей.
— Я и есть жертва, — прошептала Катя, глядя куда-то мимо него.
Он чуть прищурился.
— Тогда привыкай.
И, не обращая внимания на её бледность, повёл её к начальной позиции для нового захода.
Разговор начался за ужином в родительском доме. На длинном, идеально сервированном столе стояли фарфоровые тарелки, серебряные приборы и хрустальные бокалы, в которых мерцало красное вино. Елизавета Петровна листала папку с пометками по свадьбе, Катя ковыряла вилкой в еде, а отец сидел молча, наблюдая за обеими.
— Так, по поводу свидетельницы, — мать щёлкнула страницей, — я думаю, что лучше будет пригласить дочь Лаптевых. Хорошая семья, чистая репутация, родители — люди уважаемые.