Аня сразу поняла, в чём суть. Красный сделает её центром внимания. Не в хорошем смысле. Она будет «той самой» — вызывающей, без вкуса, не уважающей традиции. И главное — все подумают, что это её собственный выбор.
— Антон… это… — осторожно начала она.
— Это шикарное платье, — перебил он, даже не взглянув на неё. Его голос был хрипловатым и ленивым, но в нём сквозила непререкаемая власть. — Оно стоило огромных денег. Понимаешь?
— Понимаю, — она кивнула, стараясь держать голос ровным. — Но… это свадьба. Всё внимание должно быть на невесте, а не…
Рука Антона, до этого лениво скользившая по её шее, в одно мгновение напряглась. Он намотал на кулак её длинные волосы, дёрнув так, что голова Ани запрокинулась, и она встретилась с его холодным, почти стальным взглядом.
— Как я сказал, так и будет, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово.
В этот момент Аня почувствовала, как холод пробежал по её позвоночнику. Она поняла, что платье — это не каприз, а проверка. Демонстрация. Он хотел, чтобы все видели, что она — его вещь. Чтобы ей было стыдно, и чтобы она всё равно подчинялась.
Она знала, что на свадьбе это будет моментом, который запомнят. И именно так, как ему нужно.
Аня не отводила взгляда, хотя волосы, туго стянутые в его кулаке, тянули кожу головы, и в висках пульсировала тупая боль. Она смотрела в эти стальные, холодные глаза и ловила себя на мысли, что не понимает, как могла так ошибиться.
Вспомнилось их первое знакомство: высокий, уверенный, в безупречном костюме, с манерами старой школы. Его галантные жесты, лёгкая улыбка, умение слушать… тогда ей казалось, что за этой сдержанностью скрывается человек, которому можно доверять. Да, он был немного резким, временами — слишком прямым, но ведь это качество лидера, говорила она себе.
Она помнила, как он с азартом брался за старые, запутанные дела, поднимал архивы, находил ошибки в приговорах. Помнила, как в те первые месяцы работы они обсуждали резонансные расследования, и он говорил, что долг инквизитора — не только карать, но и оправдывать невиновных.
Но теперь… теперь перед ней стоял не тот человек. Или, возможно, он всегда был именно таким, а всё остальное было лишь маской.
Он до сих пор держал Олега в камере, хотя уже давно стало ясно: парень не причастен к убийствам. Все улики, все показания — всё указывало на ошибку, но Антон не выпускал его. И это было не вопросом правосудия. Это было вопросом власти. Он просто мог — и делал.
Аня чувствовала, как в груди нарастает комок, мешающий дышать. Ей стало по-настоящему страшно, потому что она поняла: человек, которому она когда-то доверилась, способен уничтожить любого, просто решив, что так будет лучше для него.
А она… она уже была в его руках.
В комнате невесты стоял мягкий полумрак — тяжелые кремовые шторы пропускали лишь тонкие полосы солнечного света, которые ложились на паркет и на роскошное белоснежное платье Кати. Воздух был густо пропитан запахом дорогих духов, свежих цветов и лака для волос.
Аня сидела на низком кресле у туалетного столика, опустив руки на колени. Красное атласное платье обтягивало её фигуру, каждый стежок словно жёг кожу. Оно было слишком заметным, слишком вызывающим — она чувствовала себя кричащим пятном в этом нежно-бежевом мире свадьбы. Макияж, нанесённый визажисткой по указанию Антона, был ярким, почти агрессивным: алые губы, густая подводка, блеск теней. В зеркале на неё смотрела женщина, которую она почти не узнавала.
Она подняла взгляд на Катю — та стояла в центре комнаты, окружённая подолом пышного платья, с длинной фатой, спадающей с аккуратного пучка. Кружевной корсет мягко обнимал её талию, тонкие жемчужные серьги едва поблёскивали при каждом движении. Она была прекрасна, как картина эпохи Возрождения — и так же отстранённа.
Когда их взгляды встретились, Аня попыталась улыбнуться, но в глазах стояло безмолвное: прости. Прости за то, что случилось. Прости за то, что я рядом с ним. Прости за то, что не смогла уйти.
Катя, взглянув на неё, лишь слегка кивнула. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо:
— Мне жаль, Ань. Мы обе в этой лодке… и мы обе мучаемся.
Слова вонзились в Аню, как тонкие иглы. Она хотела возразить, сказать, что у неё всё под контролем, что она сильная, что ей не больно. Но ложь застряла в горле, расползаясь там вязким комком. Ей так надоело притворяться, так надоело прятаться за маской. Перед Катей — её единственной подругой, которая прошла с ней сквозь всё — она не имела права снова врать.