Но за этой безупречностью скрывалось другое. Каждое движение, каждая улыбка Кати была как отрепетированная сцена. В груди тянуло, сердце стучало медленно и глухо. «Ещё чуть-чуть, и дверь захлопнется. Навсегда».
Аня сидела на диванчике в соседней комнате, и красный атлас её платья казался здесь, среди бежевых и кремовых тканей, вызывающе кричащим. Летний свет, падающий из окна, только усиливал этот контраст, словно подчеркивая — она не отсюда.
Ткань была плотной, с блеском, каждая складка идеально лежала по фигуре. Лёгкий разрез на ноге, открытые плечи, высокий хвост, яркий макияж с акцентом на губы — всё кричало о намеренной демонстративности. И всё же это было не её решение. Она знала, зачем Антон выбрал именно такой цвет.
Шёпотки начинались, едва кто-то заходил в комнату:
— Вот она…
— В красном? На свадьбу?
— Скандал будет, вот увидишь.
Аня сидела с ровной спиной, но внутри сжималась. «Он хочет, чтобы я горела под этим солнцем, как на сцене».
Свадьбу устроили прямо на террасе ресторана, с видом на реку. Белая арка, украшенная пионами, розами и эвкалиптом, стояла на фоне мягкой акварели закатного неба.
Гости расселись в два ряда белых стульев, обтянутых шёлком, и обернулись, когда зазвучала лёгкая живая музыка. Катя вышла под руку с отцом, платье тихо шуршало по деревянному настилу. Летний свет ласкал её лицо, но она не чувствовала тепла — лишь холод внутри.
Антон ждал у алтаря — высокий, в светлом костюме цвета топлёного молока, с безупречно уложенными волосами и лёгкой, почти издевательской улыбкой. Он был воплощением уверенности, будто этот день — его сцена, а Катя — выгодный трофей.
Когда ведущий произнёс слова о поцелуе, Катя подняла лицо, и ей показалось, что мир вокруг расплылся. Поцелуй был холодным, механическим, без тепла. Гости зааплодировали, но в этом аплодисменте было что-то неискреннее, натянутое.
В первом ряду Елизавета Петровна сияла, как победитель, но её взгляд скользнул к Ане — и потемнел, превратившись в презрительный, изучающий, как будто она наблюдает за надоедливой мошкой.
Вечернее солнце заливало зал золотым светом. На столах стояли вазы с персиковыми розами, лёгкие летние блюда сменяли друг друга: салаты с ягодами, свежая рыба, фрукты, сорбет в хрустальных креманках.
Аня сидела сбоку, ловя на себе взгляды — кто-то откровенно разглядывал её, кто-то перешёптывался, прикрывая губы ладонью. Елизавета Петровна то и дело бросала колючие взгляды, полные намёка: «Ты здесь лишняя».
Антон был безупречным хозяином, но его взгляд не отпускал Аню — цепкий, собственнический, даже на расстоянии ощущавшийся, как невидимая рука, сжимающая горло.
Когда ведущий объявил первый танец молодожёнов, в зале стихли разговоры, музыка зазвучала мягко и тягуче — классическая мелодия с лёгким джазовым оттенком. Летний вечер уже окутывал террасу мягким золотом, и гости, повернувшись к паре, замерли в ожидании.
Катя вышла в центр зала, платье нежно шуршало по полу. Она старалась держать осанку, но каждый шаг давался тяжело, словно ноги налились свинцом.
Антон подошёл к ней не спеша, с лёгкой полуулыбкой, которая больше напоминала предупреждение. Он взял её за руку и за талию слишком крепко, чуть сильнее, чем требовал танец.
— Улыбайся, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, что в голосе скользнула сталь.
Катя подняла глаза, выдавила из себя мягкую, безжизненную улыбку, но её пальцы в его руке дрогнули.
Музыка текла плавно, но их танец был не мягким, а резким, почти хищным. Антон вёл её так, как будто проверял её послушание: делал чуть более крутые повороты, заставлял отклоняться назад ровно настолько, чтобы она чувствовала — уронит, если захочет.
С каждой секундой становилось ясно, что это не романтический момент, а демонстрация. Он держал её так, чтобы каждый видел: она моя, и я управляю ею.
Гости реагировали по-разному: кто-то восхищённо шептался, мол, «какая страсть», кто-то сжимал губы, заметив слишком резкие движения жениха.
Аня, сидящая сбоку в своём красном платье, видела всё. Она знала этот взгляд Антона, знала, что эти движения — не игра, а привычка подавлять. И сейчас он делал это не только для Кати, но и для неё — как напоминание, кто здесь хозяин.