Когда музыка смолкла, Антон чуть наклонился к Кате и, всё ещё улыбаясь, что-то сказал ей на ухо. Она кивнула, но её глаза потемнели. И только Аня, да, пожалуй, Василий Иванович, заметили, что эта улыбка стоила ей слишком дорого.
Комната невесты была тиха и отрезана от гулкого веселья, которое продолжалось за дверью. Приглушённый смех гостей, отдалённые аккорды музыки и звон бокалов звучали как насмешка над тем, что происходило внутри.
Катя вошла первой, но не сделала и пары шагов, как ноги её подкосились. Белое платье с тяжёлым подолом упало вокруг неё на пол, а сама она опустилась на колени, прижимая дрожащие руки к лицу. Громкий, рваный всхлип вырвался из груди, разрывая тишину комнаты.
Аня, всё ещё в своём красном платье — вызывающем, как крик, — бросилась к ней, колени мгновенно обожгло холодом пола. Она взяла Катю за плечи, пытаясь прижать к себе, но та лишь сильнее всхлипывала, будто слова подруги не могут пробиться сквозь плотную пелену ужаса.
— Катенька, милая… ну не плачь, всё не так плохо, — шептала Аня, сама едва удерживая голос от дрожи. Её пальцы путались в кружеве и ткани, в отчаянной попытке хоть как-то согреть подругу своим присутствием.
— Нет, Ань… — голос Кати сорвался, а дыхание было прерывистым. Она лихорадочно тянулась к шнуровке корсета, но дрожащие пальцы не слушались. — Всё ужасно. Если он меня коснётся… клянусь Богом, я себя убью.
Слова упали в тишину тяжёлым, леденящим камнем. Аня застыла на миг, чувствуя, как внутри всё обрывается. Её руки задрожали, но она резко перехватила завязки корсета и рванула их, почти слыша, как нитки трещат. Шнуровка поддалась, и Катя жадно вдохнула, будто только что вынырнула из ледяной воды.
Аня обняла её, прижала к себе так крепко, как могла, чувствуя холодную кожу и бешено колотящееся сердце. Она поцеловала её в лоб, стараясь, чтобы губы не дрожали.
— Не говори так, Катя… молю, не кликай беду, — прошептала она, гладя подругу по спутанным волосам. — Я дам тебе настойку… Я как чувствовала — купила. Она боль притупит, успокоит тебя.
Катя подняла на неё глаза — красные, полные слёз и неверия. Взгляд был таким, будто она видела перед собой не подругу, а последнюю хрупкую ниточку, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть.
Аня достала из маленькой сумочки тёмный флакон, положила его в ладони Кати. Та взяла его осторожно, как что-то хрупкое, и сжала, но ничего не сказала. Лишь тихо выдохнула, будто силы окончательно покинули её.
За дверью снова послышался смех и хлопок пробки от шампанского — мир продолжал веселиться, не зная, что в соседней комнате кто-то только что поклялся себе умереть, лишь бы не прожить следующую ночь.
Аня взяла обе руки Кати в свои — холодные, дрожащие, почти безжизненные. Ладони подруги казались ей слишком лёгкими, словно пустыми, лишёнными сил. Она наклонилась ближе, так что их лбы почти коснулись друг друга, и тихо, будто боялась, что стены услышат, прошептала:
— Это хорошая настойка… я сама такую пью. Станет легче.
Катя подняла глаза, и Аня едва не вздрогнула от этого взгляда — он был потерянным, израненным, и в нём стоял немой вопрос, который больнее любого крика. Голос её сорвался на шёпот:
— У вас… что, не добровольно?
В груди у Ани что-то болезненно дёрнулось, но она резко, почти поспешно замотала головой, стараясь придать этому движению уверенности:
— Добровольно… не переживай. — Она выдохнула и чуть сильнее сжала её пальцы. — Давай не будем об этом.
Она попыталась улыбнуться, но вышло криво, и сразу отвела взгляд, не в силах выдерживать ту боль, что читалась в лице подруги. Быстро перевела разговор:
— Надо тебя переодеть в другое платье… чтобы стало легче дышать.
Аня осторожно поднялась, помогая Кате встать с пола. Белоснежная юбка свадебного платья с тяжёлым шуршанием упала вниз, когда Катя поднялась на ноги, и это движение было похоже на то, как поднимают жертву, чтобы вести её к алтарю… или к казни.
Пальцы Ани мягко, но решительно скользнули к пуговицам и завязкам на спине. Она чувствовала, как напряжены плечи Кати, как дрожит её дыхание, и при этом сама едва удерживалась от того, чтобы не обнять её снова. Атмосфера в комнате была густой, душной, а за дверью всё так же доносились весёлые голоса — чужая, холодная реальность, которая никак не касалась этих двух женщин, запертых в собственном маленьком аду.