Аня склонилась над Катей, осторожно освобождая её из тяжёлого, туго стянутого свадебного платья. Пальцы быстро, но мягко расстёгивали ряд крошечных пуговиц, развязывали тонкие шнурки корсета. Ткань шелестела, словно устало вздыхала, а вместе с ней и Катя — теперь уже глубже и свободнее, будто с каждым освобождённым узлом она сбрасывала хотя бы крупицу своей муки.
— Вот так, — тихо сказала Аня, подцепляя ногтями очередную петлю. — Ещё чуть-чуть…
Катя стояла молча, её взгляд был устремлён в пол, ресницы дрожали. Она не пыталась даже скрыть слёзы, но и не рыдала — это были тихие, бессильные слёзы, которые текли сами по себе, без звука.
— Сейчас снимем, и станет легче, — прошептала Аня, стараясь говорить ровно, хотя в горле у неё стоял ком.
Когда корсет наконец ослаб, Аня помогла ей скинуть тяжёлый верх, и подруга осталась в тонком шёлковом нижнем платье, которое мягко обвивало её фигуру. Атмосфера в комнате стала чуть теплее, почти интимной.
Но дверь вдруг резко распахнулась — без стука, без предупреждения.
На пороге стояли Елизавета Петровна и Василий Иванович. Мать — как всегда, выпрямившаяся, с подбородком, поднятым чуть выше нормы, с глазами, в которых читался холод и презрение, обращённое к Ане. Отец — сдержанный, но с заметной тенью настороженности в лице.
— Что здесь происходит? — ледяным тоном спросила Елизавета Петровна, окидывая взглядом обеих девушек.
Катя, словно на автомате, выпрямилась и натянула на лицо ровную маску.
— Просто… платье слишком тяжёлое, — тихо ответила она.
— Тяжёлое, говоришь… — губы Елизаветы тронула насмешливая тень. — Может, тебе стоит меньше капризничать и выполнять свою роль, как положено невесте.
Аня молча сделала шаг в сторону, инстинктивно отступая от матери Кати, но при этом осталась достаточно близко, чтобы при необходимости снова прикрыть подругу.
Василий Иванович перевёл взгляд с дочери на Аню. На миг его глаза задержались на ведьме чуть дольше, чем того требовал этикет. В этом взгляде читался вопрос — всё ли в порядке? Но он промолчал.
— Время, — холодно произнесла Елизавета Петровна, бросив быстрый взгляд на часы. — Гости ждут.
Она развернулась на каблуках, и отец, с задержавшимся на мгновение взглядом на Кате, пошёл следом. Дверь закрылась, оставив за собой глухую тишину.
Катя глубоко вдохнула, но руки её всё ещё дрожали.
— Пойдём… доиграем этот спектакль, — горько усмехнулась она, глядя на Аню.
Вино было терпким, с глубоким, густым вкусом, но для Ани оно не имело ни вкуса, ни запаха — только горло обжигало лёгким теплом. Она сидела за маленьким кухонным столом, обхватив бутылку обеими руками, словно боялась, что если отпустит, то рухнет вместе с этой стеклянной тяжестью.
Свет от единственной лампочки над столом падал тусклым, жёлтым кругом, оставляя углы кухни в мягкой тени. Красное платье всё ещё обтягивало её тело, яркий макияж подсох на коже, губы казались чужими — слишком яркими, слишком чужими для того, кем она себя ощущала сейчас.
Она поднесла бутылку снова к губам и сделала глоток, чувствуя, как внутри разливается алкоголь, но тревога не уходила. Перед глазами вставали картинки — пустой взгляд Кати, её дрожащие руки, тихие слова про то, что лучше умереть, чем терпеть прикосновения мужа.
Аня закрыла глаза и, сама удивившись, шёпотом начала молиться. Она не помнила ни чётких слов, ни нужных молитв, но просила, как могла: чтобы Катя выпила ту настойку, чтобы она не страдала, чтобы Антон хоть этой ночью был осторожен… чтобы он хотя бы не сломал её сразу.
Лилит тихо спрыгнула со стула и мягко подошла к хозяйке. Кошка села рядом на табурет и уставилась на неё своими глубокими, почти человеческими зелёными глазами. Аня провела рукой по её тёплой шерсти, и на секунду показалось, что Лилит понимает всё — и её вину, и её боль, и страх, который сжимал сердце.
— Прости меня, Лилит… — прошептала Аня, сама не понимая, к кому именно обращается. — Прости, что я не смогла её спасти…
Кошка тихо замурлыкала, словно пытаясь успокоить, но в этой тишине даже мурчание казалось слишком хрупким, чтобы разогнать тьму, которая сгустилась в маленькой кухне.