Дверь захлопнулась, и только тогда Аня позволила себе выдохнуть. Лилит тихо вернулась из кухни и потерлась о её колени, а Аня, глядя в ту же сторону, куда ушёл Антон, впервые подумала, что, возможно, её смерть будет для него не потерей, а всего лишь мелким неудобством.
Ночь была тихой, слишком тихой для города. За окном шелестели редкие машины, но в квартире Ани стояла почти мёртвая тишина, нарушаемая только мерным урчанием Лилит, свернувшейся клубком у её ног.
Аня лежала на спине, уставившись в потолок. Она боялась закрыть глаза, но усталость победила.
Сон накрыл её резко.
…Вокруг тьма. И только круг света, выхватывающий из мрака грубо сколоченный помост. Запах жжёного дерева и гари вонзался в ноздри. Она стоит на коленях, руки связаны за спиной, верёвки впиваются в кожу. Перед ней возвышается костёр, сложенный аккуратно, почти с любовью.
Гул голосов вокруг превращается в шёпот — знакомый, липкий, презрительный:
Ведьма… грязная ведьма…
Аня поднимает взгляд — и замирает.
Он стоит прямо перед ней. Высокий, в чёрном, с тем самым холодным прищуром, что она так хорошо знает. Лицо Антона освещает отблеск факела в его руке.
— Время, Анна, — говорит он, и его голос в этом сне звучит почти нежно, но от этого только страшнее.
Она пытается крикнуть, сказать, что это неправда, что всё не так, но изо рта вырывается лишь сиплый хрип.
Он подносит факел к сухим брёвнам. Огонь вспыхивает мгновенно, обжигая лицо.
И в тот момент, когда пламя подбирается к её ногам, Антон склоняется ближе и тихо, почти ласково шепчет:
— Я же сказал… ты моя.
Аня с криком вырывается из сна. Сердце колотится так, будто сейчас вырвется из груди, тело в холодном поту. Она зажимает рот ладонью, чтобы не закричать снова.
Лилит испуганно подняла голову, замяукала и запрыгнула к ней на подушку, но даже тепло кошки не могло согнать ледяной ужас.
Аня сидела на постели, глядя в темноту, и впервые за всё время отчётливо поняла — этот сон больше не просто кошмар. Это предупреждение. И если она останется, то однажды этот костёр станет реальностью.
Город снова погрузился в страх. На этот раз тело нашли на окраине, в заброшенном квартале, куда редко заходили даже патрули. Молодая женщина, без внешних признаков насилия, но с теми же странными метками на коже, что и у предыдущих жертв. И всё — тишина. Ни свидетелей, ни следов.
В управлении стояла гнетущая тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и глухими командами. Слухи распространялись быстрее любых официальных отчётов: говорили, что убийца снова играет с инквизицией, словно насмехается, выбирая момент, чтобы нанести удар.
В кабинетах горели свечи — работали круглые сутки. Антон приходил и уходил как тень, почти не разговаривая с подчинёнными, но каждый, кто попадал под его взгляд, чувствовал, как у него стынет кровь в жилах. Он был зол, по-настоящему зол, но сдерживал это до последнего.
Церковники давили со всех сторон. Из столицы приходили письма с печатями, требующие немедленных результатов и угрожавшие в случае провала «пересмотреть полномочия» местного отдела инквизиции. На утреннем совещании один из архиепископов сорвался на крик, обвинив дознавателей в «неспособности защитить город от скверны».
Аня всё это видела — и понимала, что обстановка вокруг Антона стала ещё опаснее. Он всегда был жёстким, но теперь начал срывать злость на всех, кто попадался под руку. Даже её старания больше не спасали от его резких выпадов.
И где-то глубоко внутри у неё росло отчётливое чувство — чем больше убийца тянет, тем выше шанс, что под раздачу попадёт кто-то из них.
Глава 13
На кухне у Ани было тепло, но этот уют не грел. Воздух стоял неподвижный, в нём витал слабый аромат чая с бергамотом, вперемешку с запахом старой мебели и кошачьей шерсти. Лилит тихо сидела на подоконнике, лениво наблюдая за хозяйками, но в её зелёных глазах было что-то слишком живое, слишком внимательное, как будто она лучше людей понимала, что происходит.
Катя сидела прямо, как учили с детства — осанка безупречная, платье без единой складки, волосы идеально уложены. Но в её взгляде не было света, только пустота. Тонкие пальцы обхватывали чашку, и даже фарфор казался теплее, чем её руки.