Аня сидела напротив, в свободном свитере, с усталыми глазами, в которых та же самая пустота. Они обе напоминали дорогих фарфоровых кукол, поставленных рядом — красивые, безупречные, но мёртвые изнутри.
— Мы уже три месяца в браке, — вдруг тихо произнесла Катя, глядя куда-то мимо Ани, в точку на стене. Голос звучал глухо, как будто её слова проходили через слой ваты. — А я всё не беременна. Скорее бы… а то ещё немного, и я повешусь. На меня давит мать. Давит муж. Давит всё это чёртово общество. А я… я не выношу уже всего этого.
Аня оторвала взгляд от своей чашки, задержалась на лице подруги, словно что-то просчитывая в голове.
— Я могу достать зелье, — сказала она тихо. — Оно повысит шансы. Но… зачем тебе беременеть так быстро?
— Если я забеременею, он отстанет. — Катя чуть дрогнула губами, но в этом не было улыбки. — Надеюсь.
Она сделала глоток чая, будто пытаясь запить свои слова. — Достань, пожалуйста. Я заплачу сколько скажешь.
— Завтра приезжай ко мне на работу, — кивнула Аня. — Передам.
Они снова замолчали. Тишину нарушал только слабый стук капель в кухонной раковине и тихое мурлыканье Лилит, которая устроилась клубком. Ни одна из них не решалась затронуть действительно опасные темы.
— Что по Олегу слышно? — спросила Катя почти шёпотом, будто боялась услышать ответ.
Аня на мгновение задержала дыхание. Она понимала, что её слова могут добить подругу. Но от правды не сбежишь.
— Приказ на казнь уже подписан.
Эти слова упали на стол, как тяжёлый камень, разбив невидимую тонкую плёнку хрупкого покоя. Катя резко вскинула голову, в её пустых до этого глазах вспыхнул страх — яркий, режущий.
— Как казнить? — голос сорвался. — За что? Его вина недоказана! Почему ты так спокойно об этом говоришь?!
— Катя, — Аня тихо, но твёрдо, почти умоляюще, произнесла, — успокойся. Церковь требует хоть каких-то результатов. А единственный, кто официально подозревается, это Олег.
— Он наш друг… — губы Кати дрогнули, и она едва не разрыдалась, но сдержалась.
— Кать, мы ничего не можем сделать. Я — так точно. Ты, как жена, можешь попробовать поговорить с Волковым, но…
Она осеклась, увидев, как исказилось идеально собранное лицо подруги. Боль и отвращение к самой идее переплелись в её взгляде.
Аня опустила глаза в чашку, наблюдая, как тонкая плёнка чая колышется от её дыхания. Ей было жаль Олега, но внутри она чувствовала, что сил на искреннее сочувствие у неё больше нет. За эти три месяца она стала выжитым лимоном. Даже надежда, что после женитьбы Антон станет реже приходить к ней, оказалась пустой иллюзией.
На кухне снова воцарилась тишина, густая и вязкая. Лишь Лилит подняла голову и посмотрела на них обеих так, будто понимала — выхода ни у одной нет.
Дом был тихим, но не в том уютном смысле, когда можно расслабиться и укрыться одеялом. Эта тишина была густой, липкой, как перед грозой, и давила на уши.
Катя шла по длинному коридору, каблуки глухо стучали по ковровой дорожке. Сквозь полуприкрытые двери она видела, как слуги тихо разбирают остатки вчерашнего торжества: кто-то нес вазы с цветами, кто-то снимал бокалы со столов. Никто не поднимал на неё глаз — каждый видел, как сегодня она напряжена, и понимал: к хозяйке лучше не подходить.
Дверь в кабинет Антона была приоткрыта. Теплый жёлтый свет лампы вырывался в коридор, а изнутри тянуло тяжёлым ароматом табака, пряным, обволакивающим, и острым запахом дорогого виски.
Он сидел в кожаном кресле у окна, бокал в одной руке, в другой — сигара. Пепел с неё медленно осыпался в массивную хрустальную пепельницу. Он выглядел расслабленным, даже самодовольным: на нём была чёрная рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты, и в полумраке лампы его лицо казалось ещё резче.
— Нам надо поговорить, — сказала Катя, переступая порог. Голос чуть дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.
Антон откинулся на спинку кресла, медленно поднял глаза от бокала.
— О чём же, дорогая? — его тон был мягким, почти вкрадчивым, но за ним сквозила насмешка.
— О Олеге, — она старалась говорить спокойно, но пальцы сжались в кулаки. — Его хотят казнить. Ты же знаешь, что он невиновен.
Он неторопливо поставил бокал на стол, затянулся сигарой и выпустил дым в сторону окна.
— И что ты предлагаешь? — голос был ровный, холодный. — Чтобы я отпустил убийцу, потому что тебе жаль его?