Внутри, на бархатной подкладке, выцветшей от долгого использования, лежали свечи. Не те красивые восковые колонны, что продаются в эзотерических магазинах, а простые тонкие. Жёлтая чуть помятая, зелёная с надломленным краем, золотая самая дорогая из всех, купленная по акции после Нового года.
Аня достала их с почти религиозной осторожностью. Пальцы сами вспомнили движения — скрутить три свечи вместе, перевязать чёрной ниткой (той самой, что осталась от зашивания дырки на колготках). Нить впивалась в воск, оставляя едва заметные бороздки.
— Деньги к деньгам, удача к удаче... — шёпот сорвался с губ, голос хриплый от ночной сухости.
Она чувствовала, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, начинает теплеть. Слабо, едва уловимо — её магия никогда не была мощной. Но она была упорной, как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт.
Скрип пружин кровати нарушил тишину, когда Аня опустилась на колени посреди комнаты. Линолеум холодил колени даже через тонкую ткань пижамы. Она достала из кошелька монету ту самую, пятидесятирублёвую, с потертым гербом. Монета была гладкой от постоянных прикосновений, почти горячей в ладони.
— Обновись, принеси, сохрани...
Где-то за стеной кашлянул сосед. Аня вздрогнула, но не прервала ритуал. Пламя спички затрепетало в её дрожащих пальцах, прежде чем коснуться фитилей. Три огонька ожили, затанцевали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Эти тени знали её лучше, чем любой человек — они видели её каждое утро, в болезни и в усталости, в отчаянии и надежде.
В голове уже крутился список: продать старые учебники, взять дополнительные гадания у Олега, может быть... может быть, попросить аванс у хозяйки кафе, где она подрабатывала по выходным.
За окном небо начало светлеть. Где-то в элитном районе города Катя, наверное, спала под шёлковым одеялом, в комнате с панорамными окнами. Её зимние сапоги — дорогие, из мягкой кожи стояли в гардеробной, ожидая сезона.
Аня потрогала дыру на носке своего старого ботинка, выставленного у двери. Подошва уже почти отходила, а мокрый снег скоро покажет, что эти ботинки давно пора выбрасывать.
Но свечи горели. Тёплый свет лизал её бледное лицо, отражался в широких зрачках. Она сжала монету в кулаке так сильно, что её ребро впилось в ладонь.
Выбора не было. Надо было выживать. Как всегда. Как в детдоме. Аня закрыла глаза и вдохнула запах горящего воска. Где-то там, между реальностью и магией, между отчаянием и надеждой, она мысленно протянула руки к своей судьбе — не для того, чтобы её изменить, а чтобы хоть как-то удержаться на плаву ещё один день. Ещё один рассвет.
На пары Аня собиралась в ускоренном режиме, запихав с свою сумку все конспекты, она выскочила на улицу, надо было успеть. За окном моросил мелкий противный дождик.
Солнечный свет, льющийся сквозь высокие французские окна, играл на хрустальных бокалах и серебряных столовых приборах, расставленных с безупречной точностью. На столе — изысканный завтрак: свежевыжатый апельсиновый сок в тонкостенных стаканах, круассаны с золотистой корочкой, миндальные эклеры, аккуратно разложенные на фарфоровом блюде с позолотой. Аромат свежесваренного кофе, дорогого, с нотками карамели и тёмного шоколада, смешивался с лёгким шлейфом духов Елизаветы Петровны — Clive Christian "No.1", терпких, с оттенком ванили и сандала.
Сама хозяйка дома сидела с идеальной осанкой, её тонкие пальцы с безупречным маникюром (французским, конечно, но не кричащим — лишь лёгкий нюдовый оттенок, подчёркивающий естественность) неторопливо подносили кофе к губам. Её медовые волосы, уложенные в мягкую, но безукоризненную волну, слегка поблёскивали в свете утра. Ни одной выбившейся пряди. Ни намёка на небрежность.
Катя, напротив, сидела чуть ссутулившись, её пальцы нервно сжимали вилку, оставляя едва заметные отпечатки на позолоченном черенке.
— Мам, ты даже не представляешь, в каких условиях она живёт, — голос Кати дрогнул. — Я вчера была у неё… Это не квартира. Это какое-то… заброшенное место. Там плесень по углам, сквозняки, вода из крана ржавая…
Елизавета Петровна слегка поджала губы — едва заметное движение, но достаточное, чтобы выразить лёгкое отвращение. Она аккуратно положила ложку на блюдце, не издав ни звука.
— Дорогая, — её голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь, — ты слишком эмоционально воспринимаешь такие вещи. Конечно, жаль эту девочку… но это её реальность. Ты не можешь изменить то, что заложено в человеке с рождения.