Антон орал тогда так, что стены дрожали. Орал на Катю, на горничную, на всех, кто попадался под руку.
А Аня сидела в своей квартире, глядя на чёрную гладь окна, и думала о том, что город всё глубже погружается в кошмар. И что, возможно, этот кошмар начинается именно там, где заканчиваются её воспоминания.
Вечером, уже дома, Аня сидела на кухне с чашкой крепкого чая, но даже аромат бергамота не помогал. Лилит свернулась клубком на подоконнике и мерно шевелила кончиком хвоста, будто тоже чувствовала напряжение хозяйки.
На столе лежали папки с делами — те самые, что Антон доверил ей разбирать. Она не собиралась их сегодня открывать, но пальцы сами скользнули по шершавым корешкам.
Семь, восемь, девять… одиннадцать. И в самом верху — свежая, ещё пахнущая типографской краской. Двенадцатая.
Аня пролистала фотографии. Изображения вспыхивали перед глазами — тёмные улицы, кровь, застывшие лица жертв. Она быстро закрыла папку, но уже было поздно: в голове что-то кольнуло, вспыхнуло, и вдруг… запах.
Не бумаги. Не типографской краски. Запах железа и мокрой земли.
Аня моргнула — и ей почудилось, что она стоит на коленях в грязи, в руках холодный, скользкий металл, а вокруг… тишина. Только сердце бьётся в висках.
Она резко поднялась, отодвинув стул так, что он с грохотом ударился о стену. Лилит вскинулась, прижала уши.
Аня держалась за край стола, чувствуя, как подкатывает паническая волна. Это был не сон, не фантазия. Это было воспоминание. Маленький обрывок из того времени, что выпадает из её памяти.
Она заставила себя снова взглянуть на фото последней жертвы. Позу, в которой лежало тело… она знала. Она помнила, как оно оказалось именно так.
— Нет… — выдохнула Аня, чувствуя, как ладони холодеют.
С каждой секундой мысль становилась отчётливее, острее: эти провалы во времени и убийства совпадают. Её провалы. Их трупы.
В животе сжалось что-то тяжёлое.
— Это… не может быть… — прошептала она, но даже голос звучал так, будто не верил в собственные слова.
Лилит спрыгнула с подоконника, мягко коснулась лапой её ноги и тихо мяукнула.
Аня смотрела на кошку и понимала: если это правда… то выхода нет. Либо она найдёт, что с ней делают… либо тринадцатый труп будет не чужим.
Аня сидела одна на кухне, свет от лампы давал маленькое жёлтое пятно на столе; остальная квартира тонула в мягкой полутени. Лилит, чёрная как ночь, свернулась клубком на подоконнике и смотрела на хозяйку зелёными, как изумруды, глазами — будто пыталась понять, почему та дрожит. Чай остыл, пар больше не поднимался. На столе лежали фотографии из дела: лица, позы, застывшие конечности, круги ритуальных знаков, сделанные на шкуре — всё это было давно чужим, но почему-то сейчас казалось рядом, как будто вчерашний день протянул к ней ладонь.
Она вспомнила запах — не запах бумаги, а запах железа, земляной, густой, который вдруг нахлынул в её памяти, как волна. Сердце сжалось. В груди что-то заурчало, как будто зверь проснулся. В голове вспыхнуло два — три обрывка: шаги по мховатой земле, холод пальцев, тяжесть тела, металлическое шорканье ножа — и лицо, которое она не смогла разглядеть, потому что оно ускользнуло, как рыбка между пальцев.
Аня поднесла ладонь к губам — вкус железа. Холод прошёл по позвоночнику. Она встала и сделала несколько резких шагов по кухне, хватаясь за спинку стула, как за что-то реальное. Лилит цокнула, ушла под стол.
«Нет, не я», — повторяла она сначала как мантру, потом как вызов сама себе. Но слова разваливались в воздухе, не находя опоры. Она заглянула под ногти — тонкие полоски грязи, засохшая тёмная крошка под кутикулой. Вчера вечером она точно мыла руки. Откуда это? Она терла пальцы губкой, потом кисточкой, потом — отчаянно — спиртом. Пятна сдвинулись, стали бледнее, но не исчезли полностью; в них, как будто под слоем ржавчины, поблёскивало нечто тёмно-красное, почти чёрное. Магическая тень? Или проекция её же страха?
Она взяла пальто — в кармане застрял обрывок листа, застиранный, с высохшей бугорчатой каёмкой, на которой виднелись следы, будто что-то мелкое и колючее терлось. Лист был с того парка на окраине — она постоянно ходила в другие парки теперь, в центр, но этот кусочек был знаком. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат в коридоре. Она прижала лист к носу — запах земли, сырости, тлению. Она поняла, что не помнит, как попала в тот парк в ту ночь. Это знание не рвалось — оно просто легло в углу сознания, тяжёлое, пропитанное холодом.