«Если я… если я — тот, кто оставляет эти трупы», — мысленная фраза взорвала её изнутри. Словно её прежняя жизнь была картинкой, которую аккуратно свернули, а сейчас она развёртывает её и обнаруживает мрачный надрез посередине. Вспышки из сна намекали: её руки в крови, её дыхание тяжёлое, её взгляд — чужой. Почему Олег тогда смотрел на неё с таким обвинением? Почему в ту ночь, когда его тащили к эшафоту, он сказал ей то слово, которое жжет так и до сих пор? «Ты знаешь», — слышалось в памяти его напоследок, и это «ты» разрывало ей грудь на две части.
Аня села обратно. Её ладони дрожали, она сжимала чашку, пытаясь держать тепло, чтобы не распасться. И тут до неё дошло: все эти провалы памяти — не просто бессвязные туманные куски, они идут в ритме убийств. Две недели между телами — и где-то посередине всегда она сама: усталость, отсутствие, какой-то распил времени. Это было слишком совпадением, чтобы не смотреть правде в лицо.
Она открыла маленький блокнот, который всегда лежал на столе — в нём были пометки, списки дел, бессмысленные каракули ночных мыслей. Она развернула лист и, словно боясь себя, провела пальцем по белой странице. Дата, три точки, и короткая запись: «провал 3:00—6:00», «съела что-то, не помню как вернулась», «утром — пятно». Под этими строками — её почерк, ровный и беспристрастный, и рядом — маленькое слово с аккуратным крестиком: «совпадение?» Она перевела взгляд на календарь, расчертил даты, как в судмедэкспертизе: те же две недели, тот же промежуток. Она почувствовала, как внутри неё что-то лопнуло. Это не предположение — это координата.
Слёзы — чистые, тёплые — пришли внезапно, и в них было не только страх, но и какая-то безумная ярость на саму себя: за то, что она позволила всему этому начаться; за то, что, возможно, её тело стало орудием чужой жадности; за то, что она не сумела заметить, когда перешла черту.
И всё же в сумасшедшей ясности среди этого шторма мыслей родился план — не преступный, не расчётливый, а простая попытка поймать истину: если провалы памяти делают её опасной для других, пусть хотя бы правда будет зафиксирована. Она не могла ни к кому обратиться: церковь, инквизиция, друзья — все могли либо не поверить, либо использовать это. Так что останется одна.
Она встала, медленно, как человек, который идёт на экзамен у судьбы. Лилит проворно спрыгнула, зажала между лапками мягкий платок и положила его к ней на колени. Аня погладила кошку — этот контакт был её единственной ниточкой к реальности. Она собрала по квартире вещи, которые могли бы «возвратить» её — старые амулеты, маленькие безделушки, которые всегда были с ней; положила их в коробочку. Это был не ритуал, а способ пометить себя: если она действительно уходила куда-то «вне», эти вещи останутся на месте. Если же она возвращалась — то следы помогут собрать пазл.
Она не думала о технических приборах, не планировала камеры и не размышляла о том, как поймать убийцу — ей не нужны были инструкции. Ей нужно было одно: увидеть, что она делает во тьме. На столе она оставила блокнот с запиской: «Если ты вернулась, опиши всё, что помнишь». Рядом — чашка, ложка, след от губной помады, даже отпечаток её пальца на стекле — всё мелочи, которые могли бы прокричать правду утром.
Потом она сделала ещё шаг, который сам по себе был актом отчаяния: сняла кольцо, которое носила всегда с детства, и положила его на видное место. Это было словно обещание самому себе: вернусь — возьму; не вернусь — кольцо останется как свидетель. Не холодный расчёт, а детская попытка поставить метку на собственной жизни.
Сердце в груди стучало, будто барабан, и каждый удар говорил: «Ты должна знать». Лилит повернулась к ней, нюхнула блокнот, мягко мяукнула — и то мяуканье прозвучало как маленькое благословение.
Она знала, что завтра может проснуться совсем другим человеком. И, может быть, после её «эксперимента» появится доказательство, которое будет радикально подтверждать её страхи. Но в этот миг ей было важно не доказать виновность, а услышать себя. Холодная скала в глубине души, где раньше сидела честность и обыкновенная человеческая доброта, теперь крылася под слоем защитного льда. Она положила ладонь на сердце и произнесла вслух то, что до этого не решалась произнести даже мысленно:
— Если это я, Лилит… если это я — пусть будет так. Я узнаю.
Кошка поцеловала ей ладонь мокрым носиком. И в этом прикосновении было больше человечности, чем во всех её прежних решениях. Она зажмурилась, вдохнула глубоко и включила свет в коридоре — ночной час, привычная рутина, и странная, страшная надежда: увидеть себя во всей правде или остаться с ней навсегда.