Утро встретило Аню привычной тишиной. Всё стояло так, как она оставила накануне: чашка с недопитым чаем на подоконнике, аккуратно сложенные конспекты на краю стола, шрам на запястье — всё на своих местах. Она выдохнула. Если бы хоть что-то изменилось, если бы в этой крошечной комнате появилось что-то чужое, она бы не выдержала. Не сейчас. Не после последних дней.
На работе Аня цеплялась за привычные движения, как за спасательный круг. Сначала улыбка — натянутая, почти механическая, но достаточно убедительная, чтобы никто не задал лишних вопросов. Потом — кипяток в кофейнике, запах молотых зёрен, звон фарфора. Передача папки на подпись, возвращение к своему столу, перебор документов, будто сама их текстура могла удержать её в реальности.
Но с каждой минутой становилось всё хуже. В желудке крутило так, что один только запах еды вызывал тошноту, тело предательски качало из стороны в сторону, как на палубе во время шторма.
Антон, высокий и всегда чуть раздражённый, заметил, как она побледнела. Его взгляд был коротким, но достаточно острым, чтобы дать понять — он не из тех, кто не замечает.
— Иди в архив. Перебери старые дела. И постарайся людям на глаза не попадаться, — приказал он тоном, не терпящим возражений.
Аня лишь кивнула, не доверяя голосу, и ушла.
В архиве, как всегда, царил полумрак и хаос. Запах пыли и старой бумаги был густым, тягучим, обволакивающим. Шкафы с потемневшими от времени дверцами, покосившиеся стопки папок, в которых документы уже начали желтеть от старости. Где-то в углу глухо тикали часы — этот звук казался громче, чем шум всего офиса.
Она машинально брала одну папку за другой, проверяла даты, перекладывала, откладывала в сторону те, что подлежали списанию. Пальцы покрылись серым налётом пыли, запах старины въедался в кожу.
И вдруг… между толстых, потрёпанных дел двадцатилетней давности она заметила фамилию, от которой сердце сделало болезненный скачок.
«Смольные».
Чёрные буквы на бледной, почти выцветшей обложке будто светились в полумраке.
Она застыла, пальцы вцепились в картон, а в голове уже начал подниматься глухой гул воспоминаний.
Во рту мгновенно пересохло, словно кто-то высыпал туда горсть песка. Сердце ударило раз, другой — и, пропустив ритм, болезненно ухнуло куда-то вниз.
Это было дело её родителей.
Пальцы дрожали, когда она осторожно раскрывала плотный картон обложки. Внутри, среди пожелтевших листов, лежали две маленькие фотографии, вклеенные в уголок. Артур и Виолета Смольные. Мама и папа. Он — с усталым, но мягким взглядом, обнимающий её за плечи. Она — с той самой улыбкой, в которой всегда пряталась нежность, и с глазами, светившимися как летнее небо.
Документы, напечатанные мелким, сухим шрифтом, пахли архивной пылью и чем-то ещё — холодом прошлого, от которого не спрячешься. Аня читала построчно, вглядываясь в каждое слово, пока не поняла: прямых доказательств не было. Ни одного. Ни найденных запрещённых артефактов, ни свидетелей колдовства. Только слухи, доносы и чьи-то «надёжные источники». Вся «доказательная база» — гниль из сплетен и предположений, заботливо упакованная в официальный язык.
Её вывернуло изнутри. Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать подступающий рвотный рефлекс, но от металлического привкуса во рту стало только хуже. Листы в руках дрожали, как от холодного ветра, но холод был внутри.
И тут взгляд зацепился за подпись внизу одного из заключений.
Фамилия, написанная резким, размашистым почерком, ударила, как пощёчина:
Александр Волков.
В глазах потемнело. Листы в руках превратились в бесформенный комок. Мысли зашумели, но сквозь этот гул пробивалось одно: дед Антона Волкова. Того самого Антона, который сейчас сидел наверху, отдавал ей приказы, пил утренний кофе и строил планы на вечер.
В груди что-то сжалось. Ей стало мерзко — мерзко от того, что хотела прямо сейчас ворваться в его кабинет, бросить эти бумаги ему в лицо. Мерзко от того, что внутри шевелилось желание, похожее на месть.
И ещё — мерзко от себя.
Отец Кати был прав. Её родителей оклеветали. Казнили не за преступление, а за чужую волю. И теперь фамилия Волковых, выведенная чернилами двадцатилетней давности, врезалась в её сознание так же жгуче, как клеймо на запястье.