Аня резко поднялась, будто боялась, что если останется сидеть, то задохнётся от комка в горле. Пальцы, уже покрытые пылью, судорожно переворачивали папки, листы, потрёпанные обложки. Она искала… сама не знала что. Ответ? Подтверждение? Ещё одну ложь?
И нашла.
Пожелтевший документ, выцветшие чернила, но буквы всё ещё ясно читались. Официальное распоряжение: ювелирный завод, загородный дом, квартира в центре — всё, что когда-то принадлежало Артуру и Виолете Смольным, переходило… Волковым.
Она застыла. В груди защемило так, что на секунду стало трудно дышать. Глубокий вдох не помог — вместе с воздухом в неё влилось что-то горячее, густое, тягучее, как расплавленный металл. Это чувство разливалось всё шире, заполняло каждую клетку тела.
Волковы.
Проклятая семейка.
Они убили её родителей. Они украли её дом, её будущее, надежду на хоть какую-то нормальную жизнь. Они забрали всё.
Веки медленно сомкнулись, и, когда она вновь открыла глаза, мир потемнел. Взгляд стал тяжёлым, вязким. Тьма, поднявшаяся из глубины, затопила зрачки, лишив их света.
Аня сидела на полу архива, поджав под себя ноги, и смотрела в никуда. Пустыми глазами в пустоту, как человек, который вдруг понял то, от чего уже не может отвернуться.
Она ведь сознательно избегала этих бумаг. Все это время не открывала их, не копалась в делах родителей, будто боялась оживить старые раны, которые и так не заживали. Вместо этого она упрямо тянула свою жизнь, хваталась за любую возможность, строила планы — как выбраться из нищеты, как выжить в мире, где её существование считали ошибкой.
Но теперь… теперь она знала правду.
И понимала — прежде чем идти дальше, ей всё-таки придётся вернуться туда, где всё началось.
Аня почти вырвалась из архива бегом. Пальцы судорожно набирали сообщение Кате: «Нам нужно встретиться. Срочно».
Если она не скажет это сейчас, если не вытащит из себя эту правду, она свихнётся. Ещё сильнее.
Вещи с рабочего стола оказались в сумке без разбора — ручки, папки, блокнот с полузакрытым листом, даже пустая кружка. Она не помнила, как застегнула молнию, только то, что внутри всё переворачивалось, а к горлу поднималась тошнота.
Лестница под ногами дрожала, будто она мчалась не вниз, а куда-то в пустоту. Запах старого камня и пыли душил, шаги отдавались глухим эхом, с каждой секундой нарастающим в ушах.
И лишь когда массивные двери инквизиции остались за её спиной, когда холодный воздух улицы ударил в лицо, она смогла выдохнуть — рвано, прерывисто, словно после долгого погружения под воду.
В кармане завибрировал телефон. Резко, требовательно. Антон.
Он уже знал, что она ушла. Он уже пытался добраться до неё — звонок за звонком, будто собирался вытряхнуть из неё причину.
Аня даже не взглянула на экран. Пальцы нащупали кнопку сброса, и звонок смолк.
Катя ждала в небольшом кафе за углом, где окна выходили на оживлённую улицу. Там было светло, пахло свежей выпечкой и кофе, и этот уют казался сейчас из другой реальности.
Она толкнула дверь, и колокольчик над входом звякнул.
Катя уже повернулась к ней, улыбка на губах сменилась тревогой, когда она увидела лицо Ани.
Тёплый аромат кофе и свежей сдобы ударил в лицо, когда Аня вошла. После холодного, прокуренного воздуха улицы этот запах казался почти издевательски уютным.
Внутри было светло — большие окна пропускали серое осеннее небо, разбавленное мягким светом подвесных ламп. За стойкой бариста лениво протирал кружки, в углу тихо играла джазовая мелодия.
Катя сидела за столиком у окна. Ладони, с безупречным маникюром, обхватывали чашку капучино, на поверхности которого белел идеальный листочек молочной пенки. Её каштановые волосы, уложенные в мягкие волны, блестели в свете лампы. Когда Аня подошла, она подняла глаза — и в них промелькнуло беспокойство.
— Что случилось? — тихо спросила Катя, всматриваясь в её лицо.
Аня сбросила сумку на стул, рухнула напротив, не заботясь, что ткань пальто оставит на нём тёмные следы влаги.
— Я нашла дело моих родителей в архиве, — выдохнула она. Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — И теперь я точно знаю, что их казнили без единого доказательства.