Она сделала паузу, поправив салфетку на коленях — белоснежную, льняную, с вышитой монограммой "Е.П." в углу.
— Ты выросла в другом мире, Катя. Ты не можешь понять, как живут такие люди, потому что тебе не нужно это понимать.
Катя стиснула зубы. В голове всплывали образы: Аня, дрожащая в тонком свитере, пустой холодильник с одинокой банкой консервов, трещины на потолке, похожие на карту чужой несчастной жизни…
— Но это несправедливо! — Катя не выдержала и повысила голос, отчего мать слегка вздрогнула. — Она умнее половины нашего курса, работает в три раза больше, а живёт в таких условиях, что…
— Катерина.
Голос Елизаветы Петровны стал холоднее. Она не повышала тона, она никогда не повышала голос. Но в её интонации появилось что-то, от чего Катя невольно замолчала.
— Ты рассуждаешь так, будто это твоя вина. Но мир устроен именно так. Одним — всё, другим — ничего. И ты не можешь это изменить.
Она отпила кофе, её взгляд скользнул по безупречно сервированному столу, будто ища подтверждение своим словам.
— Ты можешь дать ей денег, если хочешь. Купить ей одежду, продукты… Но ты не сможешь вытащить её из той жизни, в которой она родилась.
Катя опустила глаза. В ушах звенело. Она вспомнила, как Аня налила ей чай в единственную целую чашку — с детским рисунком, явно подаренную кем-то давным-давно. Как её пальцы, шершавые от постоянной работы, дрожали, когда она передавала хрупкий фарфор.
— Она даже не просит помощи… — прошептала Катя.
Елизавета Петровна вздохнула и отодвинула тарелку с недоеденным круассаном — её аппетит, видимо, испарился.
— Ты слишком близко к сердцу принимаешь её проблемы. У тебя своя жизнь, Катя. Свои обязанности, своё будущее.
Она дотронулась до руки дочери — её пальцы были тёплыми, ухоженными, без единой заусеницы. После ледяного прикосновения Ани это казалось почти неестественным.
— Ты не обязана спасать всех.
Катя молчала. Где-то в глубине души она понимала, что мать права. Но тогда почему ей было так больно? Почему образ Ани, стоящей у окна в своей убогой комнате, не выходил из головы?
— Ладно… — наконец сказала она, поднимаясь из-за стола. — Мне пора на пары.
Елизавета Петровна кивнула и вернулась к своему кофе, будто разговор был исчерпан.
Но в дверном проёме Катя остановилась.
— Мам…
Мать подняла глаза.
— А если бы я была на её месте?
В глазах Елизаветы Петровны мелькнуло что-то похожее на ужас.
— Не говори таких вещей, — её голос стал резким, почти шёпотом. — Ты — моя дочь. Ты никогда не будешь в таком положении.
Катя не ответила. Она просто вышла, оставив мать одну — с её идеальным маникюром, дорогим кофе и миром, где нищета была лишь абстрактным понятием, о котором говорили с лёгким содроганием.
А в голове у неё звучал один и тот же вопрос:
«Почему я — здесь, а она — там?»
И самое страшное было то, что ответа на него не существовало.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полупрозрачные шторы из итальянского шелка, упал на хрустальную вазу с фруктами, заставив грани играть радужными бликами. Елизавета Петровна машинально поправила складки своего блузки из шёлкового крепа – материал был настолько тонким, что под ним едва угадывался контур дорогого французского белья.
«Как же это нелепо – чувствовать себя виноватой», – подумала она, наблюдая, как её собственное отражение в полированной поверхности столового серебра искажается при каждом движении.
Её пальцы, привыкшие к прохладе драгоценных металлов, нервно перебирали жемчужное ожерелье – подарок мужа на двадцатилетие свадьбы. Каждый перламутровый шарик был идеально подобран по оттенку, словно сама природа старалась угодить вкусу Высоцких.
«Эта девочка... Аня...»
В памяти всплыли обрывки Катиного рассказа: промерзшие стены, протекающая крыша, единственная лампочка под потолком... Елизавета Петровна вдруг почувствовала, как по её спине пробежал холодок, несмотря на идеально отрегулированную систему климат-контроля в особняке.
Она резко поднялась, и стул с мягким шумом скользнул по персидскому ковру ручной работы. В зеркале гостиной мелькнуло её отражение – безупречное лицо с едва заметными следами ботокса, волосы, уложенные в сложную, но нарочито простую причёску, стоившую больше, чем месячная аренда той конуры, где ютилась Аня.
– Света!
Голос прозвучал резче, чем она планировала. В дверях мгновенно появилась фигура экономки в неизменном тёмно-синем платье с белоснежным кружевным передником.
– Васильевна, вы знаете ту гардеробную, где хранятся вещи Катюши прошлых сезонов? – Елизавета Петровна говорила медленно, будто взвешивая каждое слово. – Там должно быть несколько комплектов от Max Mara, это пальто от Loro Piana... Да, и те туфли Louboutin, которые она носила всего два раза.