Он ведь уже говорил об этом. Пьяный, с ухмылкой, бросил мимоходом: «Если вдруг родишь — я ребёнка заберу. Ты же понимаешь, с кем у нас он должен расти». Тогда Аня просидела два часа в ванной, задыхаясь от рыданий, пока вода из крана бежала, заглушая её всхлипы.
Теперь, глядя на мутные серые силуэты на бумаге, она осторожно положила ладонь на живот. Под пальцами — тёплый, ещё почти незаметный, но уже другой. Там внутри зарождалась жизнь.
И это пугало её сильнее всего.
Не только потому, что отец ребёнка — Антон Волков. Не только потому, что он сломал её жизнь.
А потому, что вместе со страхом в ней поднималось что-то ещё. Тонкий, осторожный трепет, который невозможно было задавить даже ненавистью.
Аня вышла из клиники, сжимая в пальцах сложенную пополам распечатку УЗИ. Бумага была тёплой от её ладони, но казалась ледяной. В голове билась одна мысль: никому не говорить. Ни Кате, ни тем более Антону.
Катя не должна знать. Ей нельзя. Она сама беременна, и так едва держится на ногах. Лишнее потрясение — и последствия могут быть непоправимыми. Но молчание означало, что Ане придётся нести этот груз одной.
Она шла по улице, и город вокруг был как в тумане. Люди смеялись, спешили по своим делам, в витринах сверкали золотые огни осенних витрин. Всё это казалось ей чем-то ненастоящим, нарисованным на фоне её собственной тьмы.
Внутри металась больная дилемма.
Побег или аборт.
Сбежать — значит попытаться вырваться, пока Антон не узнал. Но как? Он не даст. У него слишком много глаз и ушей. Он найдёт её в любом конце города, а может, и страны. А аборт… Он узнает и об этом. И тогда последствия будут ещё хуже.
Она понимала, что времени у неё мало. Этот маленький срок, пока всё можно скрыть, таял с каждым днём.
Раньше Аня завидовала Кате. Её красивой жизни, деньгам, популярности, безупречным платьям, вечерам в дорогих ресторанах и уверенности, что завтра будет таким же комфортным, как сегодня. Она думала, что та живёт в роскоши, о которой можно только мечтать.
Теперь же всё выглядело иначе.
Да, они с Катей так и не стали равны — одна жена, другая любовница, каждая в своей роли. Но Аня наконец почувствовала, что значит жить в золотой клетке. Когда внешне у тебя всё — роскошь, статус, внимание, — а внутри стены всё выше, воздух всё тяжелее, и каждое движение приходится контролировать.
Золотая клетка красива. Но она не перестаёт быть клеткой.
И, глядя на Катю теперь, Аня видела не ту, кому можно позавидовать, а ту, кто так же, как и она, вынужден играть по чужим правилам, боясь сделать неверный шаг.
Антон сидел в своём кабинете, развалившись в кресле, и с раздражением посмотрел на часы. Половина четвёртого. Ани всё ещё не было. Она утром отпросилась на пару часов, сославшись на какие-то «женские дела», и исчезла. Ни звонка, ни сообщения.
Он уже несколько раз написал ей короткие, отрывистые смс, набрал номер, но телефон либо сбрасывал звонок, либо игнорировал. Это бесило.
Не просто бесило — внутри поднималось то самое тёмное, что он обычно глушил работой или властью над другими.
Последнее время Антон и так был на взводе. В стенах инквизиции стояла тяжёлая, нервная тишина, прерываемая вспышками ярости начальства. Церковники после казни Олега не успокоились — они требовали крови настоящего убийцы. И чем скорее, тем лучше.
Но прошло почти двенадцать месяцев с первого ритуального убийства, а нитей всё ещё не было. Казалось, чем глубже они копают, тем дальше уходит цель.
Антон ненавидел это чувство — собственную беспомощность. И всякий раз, когда оно накатывало, он срывался на тех, кто был под рукой. На жену — меньше. Всё-таки Катя была беременна, и лишние нервы могли повредить делу наследника.
А вот Аня… Аню он согнул достаточно, чтобы она держалась рядом, как на коротком поводке. И теперь каждое её неповиновение — даже молчание в ответ на звонок — казалось вызовом.
Он встал, прошёлся по кабинету, зацепив взглядом карту города на стене. На ней красными булавками были отмечены места всех убийств. Ни одного повтора локаций. Ни одной логической последовательности.