Катя кивнула. Её взгляд был пустым, безжизненным, как у человека, которого медленно загоняют в угол.
— Пап, я не могу… не могу жить, пока она там, в камере, в цепях… — она сжала кулаки, в которых дрожала слабость и злость одновременно. — Ты должен мне помочь.
Василий откинулся на спинку стула и устало провёл рукой по лицу. Он уже слышал приговор, уже знал, что для большинства Аня — чудовище, ведьма-убийца, и приговор сожжения для неё почти формальность. Но он видел перед собой не «дело», а свою дочь, которая всегда умела просить так, что он не мог отказать.
— Катюш… — начал он мягко, но с горечью. — Пойми, я не могу её выкрасть. Это не просто опасно… это конец и для меня, и для тебя.
Она подняла на него глаза. В этом взгляде не было истерики, только холодная решимость.
— Тогда устрой нам встречу, — сказала она тихо, но так твёрдо, что он понял — она не отступит. — Мне нужно с ней поговорить.
Молчание затянулось. Василий смотрел на дочь, а в голове мелькали картины: её детство, первый день в институте, то, как она, ещё маленькая, пряталась за его спиной, когда ссорились родители. Он понимал — ради неё он готов на всё.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. Устрою.
Катя глубоко вздохнула, а он добавил, чуть опустив голос:
— Ради тебя я готов пойти на должностное преступление, пойти против матери… и против начальства. Мне плевать, что эта девочка убивала. Мне важно только то, что хочешь ты.
Тюремный коридор тянулся бесконечной, тёмной кишкой. Пахло плесенью, железом и чем-то горьким, застарелым, как давние слёзы. Шаги Кати глухо отдавались в камне, но её сердце стучало громче. Служитель инквизиции шёл впереди с фонарём, и дрожащий свет выхватывал из мрака решётки, ржавые петли и пустые взгляды заключённых.
Когда они дошли до последней двери, страж повернул ключ, и тяжёлый засов с грохотом отодвинулся.
В камере пахло сыростью, и по каменным стенам медленно стекала вода. Аня сидела на полу, поджав ноги, и тихо напевала что-то едва слышно. Мелодия была странно ласковой, тянущейся, и у Кати вдруг защемило в груди — она знала, что это песня, которую Ане пела мать. Мать, которая давно мертва, убитая чужой волей.
— Аня… — тихо произнесла Катя, стягивая капюшон широкой кофты.
Ведьма подняла голову. Её глаза блеснули в полутьме.
— Тебе не стоило приходить, — сказала она глухо. — Это место не для беременной.
Катя только покачала головой и шагнула внутрь, опускаясь на колени напротив подруги. С камня тянуло холодом, но она не обращала внимания. Достала из сумки флягу и протянула её Ане.
— Пей.
Аня взяла флягу обеими руками, будто боялась, что Катя передумает, и жадно сделала несколько глотков. Металл цепей тихо звякнул.
— Я всё решу, — выдохнула Катя, глядя ей в глаза. — Найду способ.
— Не надо, — прохрипела Аня. — Помочь могут только верховные маги… но они не пойдут против инквизиции.
— Значит, пойдут, — твёрдо сказала Катя.
Повисло молчание. Где-то далеко капала вода, считая секунды. Катя смотрела на подругу и не видела убийцу, не видела ритуалов, крови, обвинений. Только изломанную судьбу, израненную душу, человека, которому некому протянуть руку.
Аня первой нарушила тишину.
— Если у тебя родится дочь… назови её в мою честь. А если мальчик — Артур. В честь моего отца. Чтобы ты меня не забыла. Прости меня…
— Назову, — так же тихо ответила Катя. — А за что мне тебя прощать, глупая?
Аня на мгновение опустила взгляд, будто набираясь смелости, потом глубоко вдохнула.
— За всё. За то, что я подставила Олега, подделав его магический след. За то, что завидовала тебе. За то, что… спала с твоим мужем. Это мерзко, я знаю.
Катя покачала головой, и на её губах появилась мягкая, почти материнская улыбка.
— Я не могу на тебя злиться, дурочка. Я люблю тебя. А насчёт Антона… любовницей была всё-таки я. Ты ведь с ним первая была.
Аня криво, грустно улыбнулась, и в её голосе прозвенела сталь:
— Ненавижу его. Каждую ночь мечтала убить.
— Я тоже, — так же тихо, почти шёпотом, ответила Катя.
И в этот момент, в каменной тишине, между ними не осталось ни обид, ни тайн — только две женщины, которых связала и разрушила одна и та же тьма.
Аня вдруг подняла на Катю глаза и… улыбнулась. Не устало, не криво, а по-настоящему — солнечно, как когда-то в университетские годы, когда они сидели на крыше общаги и строили несбыточные планы. В этой улыбке было что-то тёплое, почти детское, будто на секунду она оказалась далеко отсюда.