Он вздохнул и провёл ладонью по лицу.
— Ладно. Но это будет сложно. Мы сможем вытащить её только в ночь перед казнью. Мне нужно время, чтобы собрать людей, артефакты, подготовить заклинания. Вам — сделать так, чтобы охрана была минимальной.
Катя кивнула.
— Я всё сделаю.
— И ещё, — маг прищурился. — Если нас поймают, мы все умрём. Без вариантов.
— Я готова, — твёрдо сказала она.
Он задержал взгляд ещё на пару секунд, затем шагнул в сторону тёмного прохода между домами.
— Через три дня. Следите за новостями. Когда будет назначена дата казни — начнём действовать.
И он исчез в темноте, оставив Катю одну, с пульсом, бьющимся в висках. Но впервые за долгое время в её груди горел настоящий, опасный огонь надежды.
Камера была погружена в вязкую, почти физическую тишину. Только иногда где-то вдалеке раздавался глухой стук шагов дежурного или скрежет металла — и снова тишина, густая, как вода, в которой Аня будто медленно тонула.
Она сидела на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, и медленно, почти механически, покачивала цепями на руках. Звон был тихим, ровным, и в нём было что-то завораживающее — как в часах, отмеряющих последние мгновения.
Платье лежало рядом, аккуратно сложенное. Белое, почти свадебное. Катя принесла его несколько дней назад, держа в руках так бережно, словно это было не платье, а надежда. Аня купила его когда-то спонтанно, просто потому что оно показалось ей красивым. Тогда она даже не думала, зачем оно ей нужно. Ирония в том, что теперь оно станет её последним нарядом.
Антон приходил дважды. Он стоял у дверей камеры, молча, словно рассматривая экспонат в музее, и уходил, так и не сказав ни слова. Ане не нужно было его слышать. Все слова между ними были сказаны. Она наговорилась за свою жизнь — с ним, с Катриной, с дознавателями, со случайными людьми. Теперь не осталось ни сил, ни желания что-то доказывать.
Она просто ждала.
Чувство приближающейся смерти было почти осязаемым. Оно стояло за её спиной, дышало ей в затылок ледяным дыханием, просачивалось под кожу, в кости, в мысли. Она уже не строила иллюзий, не верила, что кто-то сможет вытащить её отсюда. Даже Катя, со своей упрямой верой, не могла противостоять этому механизму, который вот-вот перемелет её жизнь в пепел.
Жаль было только двух существ — ребёнка, что так и не родится, и кошки, которую она оставила на волю чужих людей. Катю тоже жаль — та останется совсем одна, без неё. Аня лишь надеялась, что Василий Иванович, мудрый и упрямый, сумеет защитить свою единственную дочь от того, кто их обеих сломал.
Она устала. Она хотела, чтобы всё закончилось. Чтобы прекратилось это ожидание, эта мучительная пауза между жизнью и смертью.
Утро было бледным и холодным, небо затянуто низкими облаками, будто само оно не хотело быть свидетелем происходящего. Когда замок двери камеры щёлкнул, Аня уже сидела на своём месте, будто ждала их. Вошли двое церковников — в длинных серых сутанах, с лицами, каменными от привычки не показывать эмоций.
— Вставай, — сказал один, и голос его был натянут, как струна.
Она подчинилась без сопротивления. Холодная вода обожгла кожу, когда ей позволили умыться, и тонкие, ловкие руки — скорее по привычке, чем по желанию — начали заплетать её волосы в тугую косу. Никто из них не смотрел ей в глаза. Никто не касался лишний раз, словно опасался, что её клеймо ведьмы передастся прикосновением, как зараза.
Белое платье оказалось тяжёлым и прохладным, ткань скользила по коже, напоминая о чужих, ненужных праздниках. Когда его аккуратно застегнули на спине, Аня подняла голову и улыбнулась — спокойно, даже как-то умиротворённо. Сегодня она в последний раз увидит солнечный свет.
Её вывели в коридор, а потом наружу. Холодный утренний воздух ударил в лицо, в лёгких защекотало, и на мгновение запах мокрого камня и далёкого дыма показался ей невероятно чистым.
Главная площадь была уже забита людьми. Толпа шумела, перешёптывалась, кто-то выкрикивал оскорбления, кто-то — молитвы. В современном мире сожжение ведьм считалось редким и крайним наказанием, и потому каждый такой случай превращался в событие, на которое приходили смотреть.
Аня шла с гордо поднятой головой. Её взгляд не задерживался на лицах — там был только страх, презрение и странное любопытство. Всё это больше не имело для неё значения.