Помост возвышался над толпой. Деревянный столб был уже обвит грубой верёвкой, а у его основания лежали охапки сухих веток. Её привязали к дереву туго, почти жестоко, но она не дрогнула.
И вдруг рассмеялась — хрипло, с надрывом, как ворона в предсмертной агонии.
— Будь ты проклят, Антон Волков! — выкрикнула она так, что голоса в толпе стихли. — Будь ты проклят! — Её глаза нашли его — он стоял недалеко, на краю помоста, неподвижный, как каменная статуя. — Ты до конца своей жалкой жизни будешь меня везде видеть и сходить с ума от страха. Я тебя с собой в ад заберу!
Подожгли ветки. Пламя быстро пошло вверх, проглатывая воздух, и в этот момент её крик — высокий, рваный, нечеловеческий — пронзил утро и заставил толпу отшатнуться.
Катя вжималась в кожаное сиденье, пальцы судорожно сжимали подлокотник. Машина летела по утреннему городу, вырезая повороты, проскакивая на жёлтый.
— Быстрее! — сорвалась она на крик. — Быстрее, ради Бога!
Водитель молча давил на газ, стрелка спидометра дрожала на опасной отметке. Катя почти не дышала, сердце колотилось в висках, ладони были мокрыми. Она узнала о переносе казни слишком поздно. Слишком. Поздно.
Когда они свернули на улицу, ведущую к главной площади, воздух уже был тяжёлым от запаха дыма. Толпа впереди гудела, как раскалённый улей.
Катя выскочила из машины, даже не закрыв дверь, и побежала, толкая плечами людей, не разбирая лиц и возмущённых возгласов. Её каблуки скользили по брусчатке, сердце разрывалось в груди.
И вот — она увидела. Высокий столб, охваченный пламенем. Белое платье, уже чёрное от копоти. Фигура, изогнутая в верёвках, и огонь, жадно лизнувший волосы.
Мир сузился до этого одного образа.
Катя закричала — диким, рвущим горло криком, который утонул в шуме толпы и треске горящих веток. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени, ударившись о твёрдый асфальт. Слёзы обжигали, дыхание сбивалось в рыданиях, а в голове гудело одно: не успела… подвела…
И тогда — сквозь гул толпы, треск пламени, звон крови в ушах — она услышала. Голос. Чёткий, тихий, как будто произнесённый прямо рядом:
— Не плачь, милая, я того не стою.
Катя подняла голову, но уже ничего не видела — только яркий свет и чёрные пятна. Мир потемнел, и она провалилась в глухую, бездонную тьму.
Катя очнулась медленно, словно всплывала из вязкой, густой темноты. Первое, что она увидела, — белый потолок, ровный, без изъянов, стерильный. Он давил на неё своей пустотой.
Сначала пришли звуки — тихое гудение приборов, ровное тиканье часов и чей-то приглушённый голос. Врач что-то говорил о нервном срыве, о сильнейшем стрессе, об угрозе выкидыша. Слова звучали как из-под воды, расплывались, теряли смысл.
Перед глазами снова и снова вставал костёр. Пламя, лижущее белую ткань, и тёмный силуэт, застывший в огне. Запах дыма и горелого дерева словно вжился в её кожу, в волосы, в лёгкие. Она моргнула, но картинка не исчезла.
Катя не плакала. Слёзы ушли туда, где теперь жила пустота. Осталась только одна, крошечная, живая часть её сердца — та, что принадлежала ребёнку. Она положила ладонь на живот, будто проверяя, всё ли ещё там, внутри, бьётся маленькое сердце.
Её оставили в больнице на два дня. Она почти не разговаривала, ела через силу, сон приходил рывками, и каждый раз во сне к ней возвращалась площадь, толпа, столб.
Когда её выписали, она вышла из дверей больницы, медленно, словно всё вокруг стало вязким. Она знала: это начало конца. Конца её брака, конца той жизни, в которой она молчала и терпела.
В груди уже зрело что-то новое — холодное, решительное, бесповоротное.
До родов Катя больше не могла оставаться в квартире, где каждая стена, каждый предмет пропитан его запахом, его голосом, его прикосновениями. Там всё душило её — воздух казался густым, тяжёлым, как яд. Она не могла смотреть на Антона, не могла дышать в одном с ним пространстве.
Когда она объявила, что уходит, он сорвался. Его крик раскалывал воздух, гулкие удары кулаком по столу отдавались в висках. Он рычал, перебивая сам себя, переходя от обвинений к приказам, от мольбы к угрозам. Но Катя смотрела на него холодными, мёртвыми глазами. Её руки двигались спокойно и размеренно — открывали шкаф, снимали одежду с вешалок, укладывали вещи в чемодан.
— Ты пожалеешь, — шипел он. — Пожалеешь, что решила вот так…