Но она не отвечала. Просто взяла чемодан и прошла мимо него, не обернувшись.
В доме родителей её встретила мать с приподнятой бровью и уже готовой речью. Она говорила долго и громко: что Катя совершает глупость, что бросать мужа — значит рушить своё положение, что нужно было потерпеть. И, конечно, снова — всё из-за Ани, из-за этой ведьмы, которая «принесла беду».
Катя слушала, не перебивая, глядя прямо в глаза матери. В её взгляде не было ни злости, ни слёз, только пустота.
— Заткнись, — сказала она тихо, почти без эмоций.
Мать резко замолчала, несколько секунд хватала воздух ртом, а потом развернулась и демонстративно ушла в другую комнату, громко хлопнув дверью.
Отец был мягче. Он пытался вернуть дочь к жизни — дарил украшения, предлагал поездки, однажды увёз её на море. Но Катя сидела на тёплом песке, глядя на горизонт, и даже морской ветер не мог согнать с её лица тень.
Роды начались на восьмом месяце. Был полдень, солнце стояло высоко, но для Кати мир стал тусклым и узким, сжатым до белых простыней, запаха антисептика и сильных схваток. Она знала: всё, что было до этого дня, уже никогда не вернётся.
Схватки начались внезапно — резким, обжигающим болевым ударом, который заставил Катю перехватить дыхание и вцепиться пальцами в край стола. Мать всполошённо кинулась к телефону, отец сжал губы, не задавая лишних вопросов, и уже через десять минут в гостиной стояли двое саниторов.
Дорога в больницу была как в тумане. Катя сидела на носилках, глядя в окно на пробегающий мимо город, и казалось, что всё это — с кем-то другим. Боль то отступала, то возвращалась волной, но она не кричала, не стонала, лишь глубже вгрызалась пальцами в простыню.
В родильном зале её окружили люди в белых халатах. Кто-то мерил давление, кто-то что-то записывал, кто-то подбадривал. Все говорили быстро, отрывисто, но Катя слышала их так, словно между ними и ею стояла толстая стеклянная стена.
— Дышим глубже, Екатерина… ещё… вот так…
В какой-то момент боль стала такой сильной, что она потеряла счёт времени. Был только белый свет ламп, вкус крови во рту от прикушенной губы, и чувство, будто всё тело разрывает изнутри.
А потом — резкий, тонкий крик. Чужой. Её дыхание сбилось, и в руках акушерки показался маленький, тёплый комочек, обёрнутый в мягкое полотенце.
— Поздравляем, у вас девочка.
Катя смотрела на крошечное лицо, на крошечные пальчики, сжимавшие воздух. Где-то глубоко внутри что-то дрогнуло, будто крошечная искра тепла попыталась пробиться сквозь холод, окутавший её сердце. Но это тепло было слабым и хрупким.
Она прижала ребёнка к груди, машинально покачивая, чувствуя, как крохотное сердце бьётся в такт её собственному. Но вместе с этим в ней росло странное чувство — будто она держит в руках не только свою дочь, но и единственную причину, по которой обязана продолжать жить. Всё остальное осталось там, в прошлом, поглощённое пламенем.
Палата утопала в мягком свете. Солнце пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на белых простынях узоры. Воздух был густ с запахом антисептика, смешанным с тонким молочным ароматом новорождённой. Катя сидела, полулёжа на высокой подушке, и тихо шептала что-то дочке, словно пыталась защитить её словами от всего, что было снаружи этих стен.
Дверь отворилась бесшумно, но шаги матери Катя узнала сразу — уверенные, размеренные, с той особой манерой, будто она всегда идёт туда, где ей положено быть. На женщине был безупречный серый костюм, волосы собраны в гладкий пучок, лицо, как высеченное из камня.
Она подошла к кровати, остановилась, склонившись, и её глаза задержались на ребёнке. Выражение лица изменилось едва заметно — уголки губ дрогнули, но не в улыбке, а в гримасе, едва уловимой, но острой, как нож.
— Девочка, — произнесла она, и в голосе прозвучало что-то вроде разочарованного вздоха. — Нужно было постараться, Катя, чтобы родить мальчика.
Катя молчала, продолжая медленно поглаживать крошечную ладошку.
— Ты же понимаешь, — продолжала мать, — мальчик — это наследник. С ним у тебя было бы другое положение. А так… — она сделала паузу и скользнула взглядом по дочери, — муж будет недоволен.
Катя подняла глаза. В её взгляде не было вспышек гнева, только глубокая, плотная усталость, та, что годами накапливается в сердце, пока в нём не остаётся ничего, кроме холодного спокойствия.