— Это моя дочь, — тихо, почти шёпотом сказала она. — И я рада, что она есть.
— Твоё счастье не изменит факта, что ты… — мать осеклась, будто вспомнив, что они в палате, и закончила фразу мягче, но не теплее: — …совершаешь глупость.
Ещё один взгляд — этот был уже тяжёлым, почти осуждающим.
— Подумай, что теперь скажет Антон, — сказала она напоследок и ушла, оставив после себя шлейф дорогих духов и холод, который будто остался висеть в воздухе.
Катя перевела взгляд на дочь. Лицо малышки было спокойным, дыхание ровным. Она чуть пошевелила крошечными пальцами, цепляясь за простыню. Катя прижала её к себе, чувствуя хрупкое тепло.
Дверь снова распахнулась, на этот раз громко, без церемоний. Антон. Высокий, в тёмном пальто, с усталым лицом, на котором раздражение и презрение переплетались с холодным контролем.
Он подошёл к кровати, но на шаг ближе к ребёнку не сделал. Его взгляд скользнул вниз, и он произнёс, чуть сдвинув губы:
— Девочка?
Вопрос прозвучал так, будто он уже знал ответ и просто хотел услышать его вслух.
— Девочка, — спокойно повторила Катя.
Антон издал тихий, почти незаметный смешок — не от радости, а от презрения.
— Отлично… просто отлично, — произнёс он, отступая на полшага, словно от чего-то ненужного.
Катя выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.
— Её зовут Аня, — сказала она ровно.
Он поднял брови, будто не расслышал.
— Что?
— Аня, — повторила Катя, и голос её стал тверже. — В честь человека, которая была мне ближе, чем ты когда-либо будешь.
На лице Антона отразилось что-то среднее между насмешкой и раздражением. Он хотел что-то сказать, но сжал челюсти и промолчал. Повернулся, развернулся к двери и, не оглядываясь, вышел, громко хлопнув дверью.
Катя осталась одна с дочерью. Она опустила взгляд на маленькое личико, тронула губами тёплый лоб.
— Ты будешь жить за нас обеих, — прошептала она, и на мгновение в её голосе прозвучала нежность, которую никто другой не услышал бы.
Девочка слегка пошевелилась, словно отвечая, и Катя крепче прижала её к себе.
Кабинет Антона был таким же, каким Катя его запомнила — просторным, тёмным, с запахом дорогого табака и старой кожи. На массивном дубовом столе лежали аккуратные стопки бумаг, а за креслом, на стене, висел герб семьи Волковых. Всё здесь дышало властью. И холодом.
Катя вошла медленно, сдержанно, прижимая к груди папку с документами. На ней было строгое чёрное платье, волосы собраны в аккуратный пучок. Она выглядела безупречно, но в её глазах — холодная решимость, которую Антон, кажется, не ожидал увидеть.
Он оторвался от бумаг, бросил на неё быстрый взгляд и приподнял бровь:
— Ты пришла. Редкость.
— Я пришла закончить то, что должна была сделать давно, — её голос был тихим, но твёрдым. Катя положила на стол документы на развод.
Антон взял их в руки, мельком пролистал и откинулся на спинку кресла.
— Я не дам тебе развод, — сказал он ровно, без эмоций, но с тем оттенком властности, которым привык ломать людей.
— Дашь, — Катя смотрела прямо ему в глаза. — Я уже поговорила с твоим отцом. Если будешь мешать, я обнародую всё, что нашла у Ани. Знаешь ли, она собирала компромат почти на всех.
На миг в его взгляде мелькнула тень замешательства. Он привык видеть перед собой тихую, послушную жену, а не эту женщину, в чьих глазах плескалась ледяная ненависть.
— Ну зачем, Катюш, — он чуть смягчил голос, потянулся, чтобы взять её за руку.
— Не трогай, — Катя резко отступила, и в её движении было столько отвращения, что он замер.
— Дорогая, у тебя просто послеродовая депрессия, — произнёс он, чуть склонив голову, словно врач, ставящий диагноз.
— Нет, Антон, — её голос стал ниже, глуже. — Я тебя ненавижу. Ты сжёг меня вместе с Аней. Ты забрал у меня всех, кто был мне дорог. Сначала Олега, потом её. Я проклинаю тот день, когда ты увидел нас в кафе.
Он нахмурился, но промолчал.
— Подпиши документы, — продолжала она, — и я уеду. Ты нас с Анечкой больше не увидишь.
Она развернулась, сделала пару шагов к двери, но внезапно остановилась. Стояла так, не оборачиваясь, и её голос прозвучал глухо, но отчётливо: