— И не смей даже думать о том, чтобы забрать у меня дочь. Я сотру тебя в порошок. А если захочешь меня убить — документы всё равно выйдут в свет. Я поумнела, Антон.
Она помолчала, и в этих нескольких секундах было всё: их прошлое, её ненависть, его власть, которая уже трещала по швам.
— Прощай, Антон, — сказала она тихо. — Надеюсь, ты скоро сдохнешь.
Катя вышла, не оглянувшись. А он остался сидеть в тишине, сжимая папку с документами так, что побелели пальцы.
Сначала это были только сны. Они приходили редко, но всегда одинаково: Аня стояла в центре комнаты в том самом белом платье, в котором её сожгли. Лицо — мертвенно бледное, глаза — чёрные, как бездна. Она ничего не говорила, просто смотрела. И чем дольше он встречался с этим взглядом, тем сильнее в груди расползался липкий, удушающий страх.
Потом она начала приходить днём. Сначала мельком — в толпе на улице, в зеркальном отражении витрины, в углу кабинета, где тени ложились особенно густо. Он моргал — и её уже не было.
Антон пытался списывать всё на усталость. Церковь давила, расследования буксовали, союзники отворачивались. Он пил кофе литрами, спал по три часа и курил одну сигарету за другой. Но чем сильнее он глушил себя работой, тем чаще она появлялась.
Однажды, во время совещания с инквизиторами, он увидел её прямо за спиной одного из подчинённых. Белое платье, растрёпанные волосы, губы в тонкой, почти ласковой улыбке. Она подняла палец к губам, будто призывая его молчать. Антон замер.
— Господин Волков, вы в порядке? — раздался чей-то голос.
Он отдёрнулся, и Ани уже не было.
Ночами стало хуже. Она приходила ближе. Садилась на край его кровати, склонив голову, и тихо шептала ему в ухо. Иногда это были обрывки фраз, иногда — проклятия, иногда — его собственные слова, сказанные когда-то ей или Кате. Он просыпался в холодном поту, чувствуя на коже ледяное прикосновение.
Антон начал запирать двери и окна, ставить в доме охрану, зажигать свечи и читать защитные молитвы. Ничего не помогало.
Он стал раздражительным и вспыльчивым, рвал бумаги, кричал на подчинённых. В редкие минуты спокойствия ему казалось, что он слышит её смех — хриплый, вороний, идущий будто изнутри его головы.
Однажды он увидел её прямо за своим письменным столом. Она сидела в его кресле, покачивая ногой, и вертела в руках тот самый окровавленный нож, который он конфисковал в ночь её задержания.
— Скучаешь, Антон? — спросила она, и звук её голоса словно пронзил ему виски.
Он метнулся вперёд — и ударился о пустое кресло.
Той ночью он не спал вовсе.
Антон почти не выходил из дома. Его тёмные круги под глазами стали такими глубокими, что казалось — их можно потрогать. Он пил мало, ел ещё меньше, всё время проводил либо за бумагами, либо у окна, вглядываясь в ночь.
Через неделю в гостиной Василия Ивановича собрались только он, Катя и старый друг семьи — адвокат.
— В Италии у нас есть дом, — тихо сказал отец. — И люди, которые позаботятся о вас. Там вы будете в безопасности.
Катя не возражала. Она понимала: оставаться здесь — значит подвергать себя и дочку смертельной опасности.
— Я хочу уехать навсегда, — сказала она, гладя маленькую Аню по волосам. — Чтобы он никогда нас не нашёл.
— Так и будет, — твёрдо ответил отец.
День выдался ясным, но прохладным, с лёгким утренним туманом, который ещё цеплялся за взлётную полосу. Воздух пах свежестью и керосином. Катя стояла на перроне частного терминала, кутаясь в тонкое пальто, в одной руке сжимала лёгкий плед, в другой — крепко держала свою дочь. Девочка спала, доверчиво прижавшись к матери, её крошечная ладошка цеплялась за ткань Катиных волос.
Катя смотрела на здание аэропорта, на строгие линии окон, отражающих холодное утреннее солнце, и чувствовала, как что-то тяжёлое и глухое медленно срывается с её плеч. Всё, что связывало её с этим городом, оставалось позади: запах пепла, тени прошлого, чужие крики и собственные слёзы. Здесь были похоронены и её страхи, и те, кого она любила.
Василий Иванович подошёл тихо, как всегда, когда хотел не спугнуть хрупкий момент. Он обнял дочь одной рукой, и в его движении чувствовалась сила, но и осторожность — как будто он держал не только её, но и всю надежду, которую они ещё могли себе позволить.