Нянечки, которые меняли постельное белье и приносили еду, старались не касаться воспитанников. Надевали перчатки. Отворачивались, когда те пытались заговорить.
— Чумазый, — шептали они. — Нечистый.
Аня быстро научилась не подходить к ним близко.
В четырнадцать лет всем им поставили клеймо. Процедуру проводили в кабинете директора — комнате, которая больше походила на пыточную. Темные шторы, перекрывающие свет. Массивный дубовый стол с ремнями для фиксации. На стене — распятие, но Христос на нем выглядел странно: его лицо было искажено не страданием, а... брезгливостью.
Детей заводили по одному. Аня стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Из-за двери доносились сдавленные стоны, потом — резкий запах горелой плоти.
— Следующий!
Ее очередь. Внутри было холодно. Очень холодно.
Директор — высокий мужчина с лицом, напоминающим высохший пергамент, — сидел за столом. Перед ним лежал странный прибор: нечто среднее между паяльником и хирургическим инструментом.
— Руку, — сказал он.
Аня протянула дрожащую ладонь. Он даже не посмотрел на нее. Просто схватил запястье и прижал к столу. Боль была адской. Горячая игла впивалась в кожу, выжигая узор — черный вихрь, символ ее магии. Дымок поднялся в воздух, смешиваясь с запахом паленой плоти.
— Чтобы помнила, кто ты, — пробормотал директор, отпуская ее. — И чтобы другие не забывали.
Когда Аня вышла, на руке оставалось кровавое месиво. Через несколько дней рана зажила, но шрам... шрам остался навсегда.
Ночью, когда детдом затихал, Аня пробиралась к окну. Оно было узкое, грязное, затянутое решеткой, но через него можно было разглядеть кусочек улицы. Иногда там проходили люди — обычные, без меток. Они смеялись. Держались за руки. Жили.
Аня прижимала ладонь к стеклу. У нее была такая же красная кровь. Такие же легкие, наполняющиеся воздухом. Такое же сердце, которое могло любить.
Так в чем разница?
Однажды она осмелилась задать этот вопрос воспитателю. Тот сначала остолбенел, потом его лицо исказилось гримасой ярости.
— Ты — ошибка, — прошипел он, хватая ее за волосы. — Твоя магия — это грязь. Скверна. И если ты еще раз заикнешься о таком, мы вырежем твой язык.
После этого Аня провела неделю в карцере. Это была крошечная камера без света, без окон, без звуков. Там время теряло смысл. Там можно было сойти с ума.
Когда ее выпустили, она заболела. Лекарства, которые давали в детдоме, почти не помогали — магический организм отвергал обычные препараты. Хорошего травника здесь не было, а те знахари, что соглашались прийти, смотрели на детей как на животных.
— Ничего страшного, — шептала нянечка, подавая ей мутный отвар. — Маги крепкие. Или умрут.
Аня не умерла. Но что-то внутри нее — что-то светлое, детское — умерло тогда.
Когда ей исполнилось восемнадцать, она ушла из детдома. С одной сумкой. С клеймом на руке. С пустотой внутри.
Большинство ее сверстников старались забыть те годы. Зарыть воспоминания глубоко, как труп, и никогда не возвращаться к ним. Но Аня не могла забыть. Потому что каждый раз, глядя на свое запястье, она видела не просто метку. Она видела клеймо. И мир вокруг напоминал ей об этом. Снова. И снова.
Поступить в университет было все равно что перелезть через стену, утыканную битым стеклом, — каждый шаг причинял боль, но отступать было некуда.
Аня готовилась к экзаменам целый год. Ее комната в дешевой съемной квартирке была крошечной — четыре шага в длину, три в ширину. На столе, заваленном книгами, тускло горела лампа, купленная на блошином рынке. Ее желтоватый свет дрожал, будто устал, как и сама Аня. Она сидела ночами, сгорбившись над потрепанными учебниками, страницы которых были испещрены ее пометками. Конспекты, переписанные дрожащей рукой, потому что новой тетради она позволить себе не могла. Чернила размазывались от капель пота, падающих со лба.
Это казалось безумием. Маги не шли в обычные вузы.
Зачем?
Мир давно разделил их на две категории:
Сильные — те, кто обладал достаточной мощью, чтобы пробиться в инквизицию, стать магами при влиятельных людях или открыть свое дело. Их боялись, но уважали. Их клейма были не клеймом, а знаком опасности, которую лучше не тревожить.
Слабые — те, кто влачил жалкое существование на обочине жизни. Чьи способности были слишком ничтожны, чтобы кого-то напугать, но достаточно заметны, чтобы их презирали.
Аня принадлежала к последним. Ее магия была слабой. Неуверенной. Как огонек свечи на сквозняке — то разгорается, то гаснет.