– Жри, – шипела она, – пока дают. На помойке и этого не найдешь.
Аня заставила себя проглотить первый кусок. Каша липла к нёбу, вызывая рвотный позыв. В животе урчало – вчерашний ужин состоял из черствого хлеба и чая, разбавленного до прозрачности.
– Быстрее! – удар ладонью по затылку. Голова дернулась, лоб ударился о край тарелки. Где-то за другим столом кто-то тихо хихикнул.
В детдом приехали спонсоры – женщины в норковых шубах, мужчины с золотыми часами. Они раздавали подарки: куклы Barbie в розовых коробках, конструкторы Lego, плюшевых мишек с шелковыми бантами.
– Улыбайся, – воспитательница сдавила Анино плечо так, что побелели костяшки пальцев. – И скажи "спасибо".
Аня улыбалась. Широко-широко, как учили. Показывала ровные зубы (чудом уцелевшие после побоев). Говорила "спасибо" тоненьким голоском.
Ночью она проснулась от смеха. В комнате воспитателей на столе лежали распакованные куклы. Марфа примерила на себя шелковый шарф от Dior.
– Этим выродкам все равно не оценить, – говорила она, разливая по стаканам дешевый коньяк.
Аня кралась обратно в спальню, сжимая в кармане единственный уцелевший подарок – деревянную лошадку с отколотым ухом. Ее лицо было мокрым от слез, но она даже не осознавала этого.
Аня резко встала, подошла к зеркалу. В отражении – бледное лицо, темные круги под глазами, след от шрама на подбородке (подарок Марфы за "излишнюю строптивость").
Она провела пальцами по клейму на запястье. Черный вихрь, выжженный в коже. Знак позора. Знак принадлежности к миру, который ненавидел ее за само существование.
Телефон на кровати снова загорелся – новое сообщение от Кати: "Привет! Ты где? Мы все уже в ресторане, ждем тебя!"
Аня посмотрела на свое отражение. На потрепанный свитер с растянутыми манжетами. На потертые джинсы. На руки с обкусанными ногтями.
Она медленно набрала ответ: "Не смогу. Дела."
И выключила телефон. В тишине комнаты только капал кран, отсчитывая секунды ее одиночества. Кап-кап-кап. Как когда-то капала кровь на бетонный пол кабинета заведующей.
Утро началось с острой боли – будто кто-то вбил гвоздь прямо в висок. Аня открыла глаза, и мир предстал перед ней в грязно-желтых тонах: потрескавшийся потолок с пятнами плесени, занавески, пожелтевшие от табачного дыма, лужа воды у порога (соседи сверху опять затопили).
Она поднялась с кровати, и каждое движение отзывалось тупой болью во всем теле. Вчерашний вечер прошел в бессонных метаниях по комнате, в попытках заткнуть голос в голове, который шептал: "Ты никто. Ты ничто. Ты навсегда останешься той голодной девочкой из детдома".
Глаза сами потянулись к телефону – новое фото Кати. Завтрак в "Метрополе". Яйца Бенедикт, свежевыжатый сок, идеальный капучино с сердечком из пенки. Хэштег #утроначалосьотлично.
Что-то горячее и едкое подкатило к горлу. Аня резко швырнула телефон на кровать.
– Нет. Нет. Нет!
Ее голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери.
Она подошла к шкафу – этому жалкому картонному сооружению, которое кренилось на бок уже второй год. Дверца скрипнула, как будто протестуя против резких движений.
И там – в пыльном пакете с логотипом бутика, куда она так и не решалась заглянуть – лежали те самые вещи.
Брюки от Max Mara. Кашемировый свитер Brunello Cucinelli. Все еще пахнущие чужим, дорогим парфюмом.
Аня вытащила их дрожащими руками. Ткань скользила между пальцами – такая мягкая, такая непривычно качественная.
– Плевать, – прошептала она, сжимая свитер так, что на идеальной ткани остались морщинки. – Плевать, что это ее вещи.
Она раздевалась резко, почти агрессивно. Скинула потрепанную пижаму (купленную на распродаже пять лет назад), старые трусы с выцветшими цветочками.
Кожа под одеждой была бледной, почти прозрачной, с синеватыми прожилками вен. Шрамы на спине – подарок детдомовских воспитателей – выделялись белыми полосами.
Брюки сели идеально. Кашемир обнял тело, как теплая вода.
Аня подошла к зеркалу – осколку, вставленному в дверцу шкафа.
Отражение... Отражение было другим. Не Аня из детдома. Не Аня-нищенка. А кто-то еще.
Она собрала волосы в свободный пучок (руки дрожали, несколько прядей выбились, обрамляя лицо).
– Косметики нет, – вслух констатировала она.
Но даже без этого... Щеки горели. Глаза блестели странным, почти лихорадочным блеском. Она повернулась перед зеркалом.
– Я имею право.
Фраза повисла в воздухе. Имеет право на что? На красивую одежду? На хорошую жизнь? На то, чтобы не краснеть, проходя мимо дорогих ресторанов?
Из кухни донесся звук капающей воды. Обычный, привычный. Но сегодня он резанул по нервам.