– Катя... – голос Ани сорвался на шепот. В горле стоял ком, а в глазах – предательское жжение. Она быстро моргнула, чтобы не заплакать.
Катя уже повернула ключ зажигания, и двигатель заурчал тихим, мощным басом.
– Не благодари! Мне бы все равно это не пригодилось, – она сделала вид, что сосредоточена на переключении передач, но Аня заметила, как подруга украдкой наблюдает за ней через зеркало.
Аня взяла флакон. Он был удивительно тяжелым для своих размеров – словно весь вес роскоши и недоступности был спрессован в этом маленьком черном прямоугольнике. Она нажала на распылитель.
Аромат ударил в нос – не постепенно раскрываясь, а сразу, как удар хлыста. Первая нота – горьковатый трюфель и шафран, заставляющие сморщиться. Затем – сердце: пачули и орхидея, плотные, душные, как воздух перед грозой. И наконец – шлейф: ваниль и темный шоколад, оседающие где-то глубоко в легких.
"Я пахну, как они", – подумала Аня, глядя на свое отражение в зеркальце на солнцезащитном козырьке. Отражение смотрело на нее глазами, в которых смешались благодарность, стыд и что-то еще – крошечная искра надежды, что, может быть, однажды она действительно станет частью этого мира.
Катя между тем включила музыку – что-то джазовое, с хрипловатым саксофоном. Она напевала под нос, ритмично постукивая пальцами по рулю. Ее маникюр – идеальный френч с золотой полоской – блестел в солнечных лучах.
Аня вдруг поняла, что впервые за долгие годы не чувствует привычной горечи. Вместо этого в груди было что-то теплое и хрупкое, как первый весенний росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю.
Она снова поднесла запястье к носу. Черная орхидея смешалась с ее собственным запахом – страхом, потом, дешевым мылом. Но странным образом получилось нечто новое. Не Катя. Не Аня. Кто-то третий. Кто-то, кто, возможно, только начинает рождаться.
Аня стояла перед треснутым зеркалом в своей каморке, поправляя складки жакета Fendi. Ткань была невероятно мягкой под пальцами — словно живой, переливающейся между пальцами, как вода. Каждый шов, каждая строчка кричали о мастерстве портных, чьи руки никогда не знали мозолей. Она провела ладонью по рукаву, ощущая подушечками пальцев едва уловимый шелест шелковой подкладки.
"Стоимость — как подержанная Lada", — вспомнила она цифры из интернета, и в желудке неприятно засосало. "Цена за мою свободу. Или новую клетку?"
Белые брюки от Max Mara идеально облегали бедра, не сковывая движений, словно были сшиты специально для нее. Кашемировый свитер обнимал тело, как теплые руки давно забытой матери. Духи "Black Orchid" окутывали едва уловимым шлейфом — достаточно, чтобы чувствовать их, но не настолько, чтобы кричать о себе.
Аня наклонилась ближе к зеркалу — старая трещина на его поверхности пересекала ее отражение, словно разделяя на две части.
Слева — та самая Аня из детдома №7: поношенная форма с выцветшими локтями, стоптанные ботинки, в которых она бежала от воспитательницы Марфы, запах дешевого мыла и вечного страха.
Справа — незнакомка в роскошной одежде: аккуратный макияж (как у Кати), волосы, собранные в низкий пучок (как у Кати), даже поза — спина прямая, подбородок чуть приподнят (как учила Катя).
Она потрогала свое отражение, и холодное стекло под пальцами напомнило ей детдомовские окна, за которыми — обычные дети, обычная жизнь.
"Кто ты?" — прошептала она.
Зеркало молчало. Звонок телефона вывел ее из оцепенения.
Катя: "Я уже у подъезда! Не волнуйся, все будет отлично"
Смайлик. Маленькое сердечко. Как будто это просто прогулка в парк, а не ужин в особняке, где каждый столовый прибор стоит больше ее месячной стипендии.
Аня глубоко вдохнула, ловя аромат духов. Black Orchid. Черная орхидея. Цветок, который растет в темноте, но цветет невероятной красотой.
"Я могу это сделать. Хотя бы один вечер."
BMW Кати плавно въехал через кованые ворота, щедро украшенные позолотой. Аня прикусила губу, наблюдая, как по обе стороны дороги тянутся идеально подстриженные кусты самшита, выстриженные в форме каких-то замысловатых геральдических животных.
— Не переживай, — Катя легонько тронула ее за руку, и ее маникюр с золотым френчем блеснул в свете фонарей. — Родители в хорошем настроении. Мама даже торт заказала твой любимый — "Киевский".
Аня кивнула, но пальцы сами сжались в кулаки, сминая ткань брюк. Она тут же разжала ладонь, разглаживая морщинки. "Не смей портить их. Это не твое."
Особняк вырастал перед ними как дворец из сказки — белоснежные колонны, огромные окна с витражами, мраморные ступени, отполированные до зеркального блеска. У входа стояла статуя — какая-то греческая богиня с идеальными чертами лица и пустыми глазами, которые, казалось, следили за Аней с немым укором: "Ты не принадлежишь этому месту."