Дверь открылась сама собой (позже Аня узнает, что там был датчик движения), и их встретила женщина в строгом черном платье — горничная, как пояснила Катя.
— Госпожа Высоцкая ждет вас в зимнем саду, — произнесла она, принимая у Ани пальто.
Аня невольно задержала дыхание, когда та взяла жакет Fendi. "Боже, только бы не помяла. Только бы не уронила." Она вспомнила, как в детдоме воспитатели отбирали подарки у детей — "на сохранение".
Горничная повесила пальто в гардеробную, и Аня успела заметить ряды шуб, платьев, костюмов — целый мир, уместившийся в одной комнате.
Пространство было залито солнечным светом, проникающим сквозь стеклянный купол. Повсюду — экзотические растения, цветущие так буйно, как будто здесь вечное лето. Орхидеи, лимоны в кадках, даже маленькое оливковое деревце. Воздух был густым и сладким, как в оранжерее.
В центре — стол, накрытый белоснежной скатертью с вышитыми золотом инициалами "В.В.", хрустальные бокалы, которые переливались всеми цветами радуги, и серебряные приборы с замысловатыми узорами.
Елизавета Петровна поднялась навстречу. В своем кремовом костюме Chanel, с безупречной укладкой и бриллиантовыми серьгами (настоящими, не бижутерией), она выглядела так, будто сошла со страниц журнала.
— Анна, как мило, что вы пришли, — улыбка была идеально выверенной — не слишком теплой, не слишком холодной. Как будто она репетировала ее перед зеркалом.
Аня почувствовала, как ее собственные губы автоматически растягиваются в ответ — мышцы лица предательски копировали Катину улыбку.
— Спасибо за приглашение, — голос звучал чужим, слишком высоким.
Василий Высоцкий кивнул ей из-за газеты (какой-то финансовый отчет на английском). Его взгляд — оценивающий, как у человека, привыкшего сразу определять ценность чего-либо — скользнул по ее наряду, задержался на жакете, на брюках, на туфлях (тоже Катиных).
"Он знает", — мелькнуло в голове. "Он знает, что это не моя одежда. Он видит меня насквозь."
Но вслух он лишь произнес:
— Садитесь, пожалуйста. Обед подают.
Аня осторожно прикоснулась к салфетке — настоящий лен, вышитый вручную (как позже объяснит Катя, это работа монахинь из французского монастыря). Рядом лежало три вилки, четыре ножа и какая-то загадочная ложка с резным узором.
"Боже, как в этом разобраться? Вилка для рыбы? Для мяса? Для салата?"
— Так, Анна, — Елизавета Петровна налила ей вина — красного, густого, как кровь. — Катя говорит, ты скоро начнешь работать у Волкова?
Аня почувствовала, как Катя под столом слегка толкает ее ногой.
— Да, — она взяла бокал, стараясь не дрожать. Пальцы обхватили хрусталь так, будто это была спасательная соломинка. — Секретарем.
— Очень перспективно, — заметил Василий Высоцкий, откладывая газету. — Антон — человек с будущим. В тридцать пять — глава инквизиции. Это о многом говорит.
Разговор тек плавно, как вино в хрустальных бокалах. О политике. О новых указах инквизиции (Василий ловко избегал слова "репрессии"). О планах на сезон (Елизавета упомянула бал в посольстве, куда "нужно обязательно попасть").
Аня сидела, стараясь не привлекать внимания. Она копила движения Кати — как та держит вилку (средний палец на ручке, указательный сверху), как отодвигает тарелку (бесшумно, левой рукой), как поправляет салфетку (никогда не кладет на колени, только на стол).
Но затем случилось нечто ужасное.
Официант (да, у них был официант) подал суп — какой-то изысканный, с трюфелями и золотой пудрой. Аромат ударил в нос, заставив желудок предательски заурчать. Аня автоматически потянулась к хлебу (теплому, в корзинке, завернутому в льняную салфетку), чтобы обмакнуть его...
И услышала тихий вздох Елизаветы Петровны.
"Нельзя?"
Она замерла, чувствуя, как горит лицо. В детдоме хлеб был валютой — его прятали под подушку, им торговали, его воровали. А здесь...
Катя тут же пришла на помощь:
— Мам, можно мне еще воды?
Но момент был упущен. Аня больше не трогала хлеб.
— Пойдем в мой будуар! — Катя схватила Аню за руку, уводя из-за стола.
Будуар оказался комнатой размером с Анину квартиру — розовые стены, туалетный столик с десятками флаконов (Chanel, Dior, Tom Ford), огромная кровать с балдахином из французского шелка.
— Ну как? — Катя плюхнулась на кровать, и пудровое покрывало мягко взметнулось вокруг нее. — Не так страшно, правда?
Аня стояла посреди комнаты, чувствуя себя чужим телом в этом розовом раю. Ее ноги вросли в ковер (настоящий персидский, как позже скажет Катя) — тяжелые, непослушные.
— Они знают, — прошептала она.