— Что?
— Что это твоя одежда. Твои духи. Твоя... — голос сорвался.
Катя нахмурилась:
— Да какая разница? Тебе идет!
Но Аня уже подошла к зеркалу — огромному, в позолоченной раме, без единой трещины.
И увидела правду.
Девочку из детдома, наряженную в чужие платья.
"Я не принадлежу этому миру", — подумала она, чувствуя, как духи "Black Orchid" смешиваются с запахом ее пота.
Но когда Катя обняла ее со спины, что-то внутри дрогнуло. Может быть, надежда. Или просто усталость от вечной войны с самой собой.
Катя стояла у парадного входа, сжимая в руках ключи от BMW. Ветер трепал ее каштановые волосы, запутывая их в золотых сережках. Она хотела сама отвезти Аню домой — подбодрить, посмеяться над нелепыми моментами, сказать, что все прошло отлично. Но мать одним взглядом остановила ее.
— Екатерина, нам нужно поговорить, — сказала Елизавета Петровна, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, которая не оставляла места для возражений.
Катя нахмурилась, но кивнула Ане:
— Михаил тебя отвезет. Это наш водитель, не переживай.
Аня лишь молча кивнула, ее пальцы сжали ремень сумки так, что костяшки побелели. Она бросила последний взгляд на Катю — в ее глазах читалось что-то между виной и усталостью.
— Спасибо за обед, — тихо сказала она и быстро скользнула в черный Mercedes.
Катя проводила машину взглядом, пока та не скрылась за воротами.
Просторная гостиная, залитая мягким светом хрустальной люстры, казалась сегодня чуждой. Катя вошла, нервно поправляя складки платья. Отец сидел в кресле у камина, листая финансовый отчет, но по его скучающему выражению было ясно — он здесь лишь для галочки.
Елизавета Петровна стояла у окна, ее стройный силуэт вырисовывался на фоне ночного города. Она держала бокал с вином, пальцы слегка постукивали по хрусталю.
— Садись, — сказала она, не оборачиваясь.
Катя опустилась на диван, обитую шелком. Подушки мягко подались под ней, но расслабиться не получалось.
— О чем? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Елизавета медленно повернулась. Ее лицо было бесстрастным, но в глазах — холодная решимость.
— Твоя Аня... — начала она, затем запнулась, будто подбирала слова.
— Мама! — Катя не сдержалась. — Честное слово, что она такого сделала? Если ты про хлеб — это просто незнание. Она же не виновата, что у них в детдоме не учили правилам сервировки!
Василий Высоцкий отложил отчет и тяжело вздохнул.
— Лиза, ну что ты придираешься? — сказал он устало. — Девушка старалась.
Елизавета не ответила сразу. Она сделала глоток вина, поставила бокал на стол и наконец села напротив Кати.
— Я не про хлеб, — произнесла она четко. — Я про то, как она за тобой повторяла.
Катя нахмурилась.
— Что?
— Она копировала тебя, Екатерина. Твою улыбку. Твой смех. Даже то, как ты держишь вилку.
Василий фыркнул:
— Милая, ну и что? Девушка нервничала, вот и повторяла за тем, кто уверен в себе.
— Она не просто повторяла, — голос Елизаветы стал резче. — Она вживалась. Смотрела на тебя, как на инструкцию. Как будто...
Она запнулась, и впервые за вечер что-то дрогнуло в ее глазах — тревога?
— Как будто примеряла твою жизнь.
Катя резко вскочила.
— Это бред! — ее голос дрожал. — Аня моя подруга! Она добрая, умная, она никому не желает зла!
— Но она ведьма, — холодно сказала Елизавета.
Тишина.
Василий резко хлопнул ладонью по подлокотнику.
— Все, хватит! — его голос прогремел, как удар. — Лиза, это уже перебор. Ты обвиняешь девушку, которая с детства в детдоме, которая сама пробивается в жизни, в чем? В том, что она учится у нашей дочери хорошим манерам?
Елизавета сжала губы.
— Ты не понимаешь, — прошептала она.
— Я понимаю, что ты видишь угрозу там, где ее нет, — Василий встал, его тень накрыл жену. — Аня — сильная девушка. Если бы она хотела "примерить" жизнь Кати, она бы не сидела за нашим столом, дрожа над хлебом. Она бы уже давно использовала свою магию, чтобы получить все, что захочет.
Катя смотрела на отца широкими глазами. Впервые за долгое время он защищал Аню так яростно.
Елизавета опустила взгляд.
— Возможно, я преувеличиваю, — наконец сказала она.
Но в ее глазах все еще читалось сомнение. Катя подошла к матери и осторожно взяла ее за руку.
— Мам, — прошептала она. — Аня не враг. Она просто... хочет быть частью этого мира. Так же, как и я.
Елизавета медленно кивнула, но ее пальцы сжали бокал так, что побелели костяшки.
Крохотная квартира утопала в полумраке. Единственная лампа на столе отбрасывала желтоватый свет на разложенные книги: "Современный этикет", "Искусство светской беседы", "Как держать себя в высшем обществе". Страницы были испещрены пометками — Аня выписывала каждую мелочь, каждый нюанс, который мог выдать ее сегодня за обедом.