"Салфетку кладут на колени, а не на стол. Вилку для рыбы держат как карандаш. Никогда не просите добавки, даже если порция микроскопическая."
Она впивалась ногтями в страницы, оставляя на них полумесяцы. Губы беззвучно шевелились, повторяя правила, как заклинания.
"Я выучу. Я запомню. Я больше не опозорюсь."
На краю стола лежал телефон. Последнее сообщение от Кати:
"Спасибо за сегодня! Ты была прекрасна. Не переживай из-за мелочей."
Аня фыркнула. "Мелочи". Для Кати — да. Для нее, выросшей в детдоме, где ложку за неправильный хват могли отобрать, — это вопросы выживания.
Она встала, и стул заскрипел, будто жалуясь. Подошла к зеркалу — старому, с потемневшей амальгамой. Отражение смотрело на нее черными глазами. Слишком черными.
Не просто темными от усталости, а глубокими, как провалы в забытых шахтах. В них не отражался свет лампы — будто кто-то вычерпал все, что было внутри, и оставил только пустоту.
Аня наклонилась ближе.
"Что со мной?"
В детдоме говорили, что глаза — зеркало души.
"Значит, у меня ее нет?"
Она резко отшатнулась, задев стакан с водой. Он упал, разливаясь по полу, но Аня даже не пошевелилась, чтобы вытереть лужу.
Вместо этого она подняла руку и медленно провела пальцем по зеркалу — прямо по линии своих губ на отражении.
— Я стану лучше.
Голос звучал чужим — низким, с хрипотцой.
— Я буду идеальной.
Вода на полу вдруг замерла. Капли повисли в воздухе, как бусины на невидимой нити.
Аня этого не заметила. Она уже вернулась к книгам, сжав ручку так, что пальцы побелели.
Глава 4
Аня больше не сутулилась.
Плечи расправлены, подбородок слегка приподнят, походка — неторопливая, будто каждый шаг отмерялся невидимым камертоном из тех самых книг по этикету. Она научилась улыбаться, как Катя: уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы выглядеть дружелюбной, но не навязчивой. "Как герцогиня на портрете", — думала она, репетируя перед зеркалом.
Катя заметила перемены и радовалась им.
— Ты просто преобразилась! — воскликнула она однажды, поправляя Ане прядь волос (теперь они были уложены в мягкие волны, как у Кати). — Теперь тебя не отличить от выпускницы Смольного института!
Аня улыбнулась в ответ — той самой, отрепетированной улыбкой.
— Спасибо. Я стараюсь.
Но внутри все горело.
Каждый раз, когда Катя небрежно касалась дорогих сережек (подарок отца), или смеялась, запрокинув голову (как учила мать), или даже просто поправляла складки своего платья (от Carolina Herrera), Аня чувствовала, как в груди разливается жгучая волна.
"Это могло бы быть мое", — проносилось в голове.
"Это должно быть мое".
Потом — удар вины.
Она сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, и шептала себе:
— Катя не виновата. Катя добрая. Катя помогает.
Но ночами, когда она оставалась одна, перед зеркалом повторялись странные ритуалы.
Аня стояла, пристально глядя на свое отражение, и медленно, очень медленно, меняла позу, жест, выражение лица — пока не становилась почти... Катей.
— Так лучше, — шептала она темному стеклу.
Однажды, когда Катя, смеясь, обняла ее за плечи, Аня на мгновение почувствовала что-то странное. Тепло. Легкость. Как будто границы между ними стали тоньше.
Она резко отстранилась.
— Что-то не так? — нахмурилась Катя.
— Нет. Просто... вспотела.
Но в ту ночь Аня снова стояла перед зеркалом. И на этот раз отражение улыбнулось ей первым.
Занятия в университете отнимали почти всё время. Днём — лекции и семинары, вечером — конспекты, пересдачи и бесконечные задания. Мысль о том, что теперь придётся ещё и работать, наваливалась на Аню тяжёлым грузом. Она сидела на подоконнике в пустой аудитории, глядя в серое, затянутое облаками небо, и мысленно пыталась прикинуть: где взять ещё несколько часов в сутках?
Катя вошла без стука, неся в руках два стаканчика кофе. Поставила один рядом с Аней и, присев на соседний стол, махнула рукой:
— Анька, да ты слишком загоняешься. Сходи в деканат, покажи свой договор о приёме на работу в инквизицию — и всё. Поверь, у тебя резко появятся освобождения от ненужных пар и, может, даже автоматы по половине предметов.