Она не учила их быть людьми. Но хотя бы не напоминала, что они чудовища.
Теперь, глядя на Катю, Аня иногда ловила себя на мысли:
А что, если... Что если мир не делится только на тьму и свет? Что если где-то есть место и для таких, как она? Но потом она ловила на себе чей-то испуганный взгляд — и клеймо на запястье снова начинало жечь.
Напоминая. Всегда напоминая.
По вечерам, когда за окном ее крошечной студии сгущались сумерки, а свет уличного фонаря пробивался сквозь грязное стекло, Аня позволяла себе думать.
Она раскладывала карты Таро на потертом деревянном столе, прислушиваясь к шелесту карт, к их тихому шепоту. Клиенты приходили — осторожные, оглядывающиеся, с натянутыми улыбками. Они заказывали расклады, покупали обереги, просили совета. Потом уходили, пряча амулеты во внутренние карманы, будто стыдясь собственных суеверий.
И каждый раз, провожая их взглядом, Аня чувствовала глухую, тлеющую злость.
Почему? Почему они — обычные, чистые, правильные — могут приходить к ней, к ведьме, когда им нужно? Могут шептаться в темноте о магии, о ритуалах, о вещах, которые днем называют ересью? Почему они берут у нее помощь, а потом на улице отворачиваются, будто не знают?
Мир был устроен несправедливо. Маги либо влачили жалкое существование, торгуя своими навыками украдкой, либо шли в инквизицию — становились палачами для своих же. Третьего не дано.
Аня сжала кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует клеймо.
Однажды она высказала эти мысли Кате.
— Мир несправедлив, — только пожала плечами подруга, отхлебывая капучино в уютном кафе, куда они зашли после пар.
От этих слов в Ане вскипела ярость.
— Это все, что ты можешь сказать? — ее голос дрогнул, но она не кричала. Не могла. Даже сейчас.
Катя вздохнула, отодвинув чашку.
— Аня... Я не могу изменить систему.
— Но ты можешь не говорить так, будто это нормально!
Катя замолчала. В ее глазах мелькнуло что-то — вина? Раздражение? Аня не разобрала.
Потом она потянулась через стол и сжала ее руку.
— Ты права. Это дерьмо. Но... — она замялась, — что мы можем сделать?
Ничего. Абсолютно ничего.
Аня выдохнула, выпуская гнев наружу. Она не имела права злиться на Катю. Катя не создавала этот мир. Не писала законы. Она просто... жила в нем. Как и все.
Но от этой мысли было еще больнее. Потому что если даже Катя, с ее связями, с ее положением, не могла ничего изменить...
Тогда кто мог?
В один вечер Аня раскладывала карты для себя.
"Почему все так?" — мысленно спрашивала она, переворачивая арканы один за другим.
Башня.
Повешенный.
Дьявол.
Она замерла, глядя на них.
Башня — разрушение старого порядка. Повешенный — жертва, принятие неизбежного. Дьявол — оковы, которые мы сами надеваем.
Аня рассмеялась — горько, безрадостно. Даже карты смеялись над ней.
На следующий день пришла новая клиентка — молодая женщина в дорогом пальто, с безупречным маникюром и тщательно скрываемой нервозностью.
— Мне нужно... — она оглянулась, — чтобы он вернулся.
Аня кивнула. Она уже знала, о чем речь. Любовный приворот.
— Это будет стоить дорого, — сказала она ровно.
— Я заплачу.
Конечно, заплатит. Потому что ей можно. Можно приходить к ведьме, можно покупать магию, можно верить в то, в чем днем стыдно признаться. А завтра эта же женщина, возможно, будет клеймить магов на собрании городского совета.
Аня взяла деньги. Что еще ей оставалось делать?
Аня сидела на краю своей потертой кровати, пальцы бессознательно теребя бахрому старого пледа. За окном медленно гасли сумерки, окрашивая ее убогую комнатушку в свинцово-серые тона. В воздухе витала пыль, смешанная с запахом дешевых магических трав — ее последняя попытка создать хоть какой-то уют в этом углу, который она с трудом называла домом.
Мысль о других ведьмах — тех, счастливицах, что росли в любви и заботе — жгла сильнее любого заклятья. Она представляла их: девочек с аккуратно заплетенными косами, которым мамы перед сном не просто читали сказки, а объясняли свойства лунных фаз. Мальчиков, чьи отцы терпеливо поправляли их руку, когда те впервые пробовали направлять магическую энергию. Дома, где гримуары стояли на полках не тайком, а гордо, как фамильные реликвии.
— Почему не я? — шептали ее губы, а сердце сжималось от жгучей, недетской зависти. Она слышала об этих семьях краем уха — в обрывках разговоров между преподавателями, в случайных репликах редких клиентов из высшего общества. Эти маги жили будто в параллельном мире, где их дар был не проклятием, а наследием.
Ее пальцы сами потянулись к клейму на запястье, черные линии которого казались особенно четкими в вечернем свете. В другом мире, возможно, эта метка была бы знаком гордости. Здесь же она была клеймом позора, тавром, выжигающим на ней приговор: "ЧУЖАЯ".