Аня уже в третий раз переложила ту самую стопку документов, внимательно просматривая каждый лист. Пальцы чуть ныли от бесконечного перелистывания шершавых страниц, а глаза начали резать от мелкого шрифта и блеклых печатей. Нужного отчёта всё так же не было.
Надо идти к Волкову и сказать прямо.
Она мысленно прогоняла этот сценарий: спокойно войти, честно доложить, что документ, возможно, утерян до неё. Логично, в конце концов. Она не архивариус и не хранитель всех бумаг в этом здании. Может, это вообще не её вина.
Она глубоко вдохнула, выпрямилась, отодвинула от себя последнюю папку… и уже почти поднялась со стула, как в приёмную тихо, но уверенно вошёл мужчина.
Аня замерла.
Она его здесь ещё ни разу не видела, но сомнений не было — перед ней человек явно важный. В его осанке, в тяжёлом взгляде, в сдержанной походке чувствовалась привычка командовать. Но не это заставило у неё внутри всё похолодеть.
На нём был сан служителя церкви.
Мантия глубокого тёмно-синего цвета с серебряной вышивкой, на груди — символ веры, который она видела в старых книгах и на судебных приговорах, а в руках — посох с металлическим навершием. Всё это кричало о его принадлежности к церковной иерархии.
Аня сглотнула вязкий ком в горле. Её всегда пугали такие люди. Хуже инквизиторов только церковники — потому что именно они веками отдавали приказы сжигать ведьм, топить, вешать… И всё это делалось «во благо» и «во имя закона».
Да, формально сейчас времена изменились: расследования вёл Орден инквизиции, приговоры тоже выносили они. Но потом все дела всё равно шли на проверку в церковь. И последнее слово всегда оставалось за ними.
И Аня не могла вспомнить ни одного случая, чтобы обвинительный приговор инквизиции был отменён церковью. Ни одного. Ей казалось, что они в целом ничего толком и не проверяли — просто не видели смысла.
Сейчас этот человек стоял прямо напротив её стола, и у Ани почти физически зачесалась кожа под браслетом, скрывающим метку.
Она заставила себя поднять глаза, изобразив вежливое, пусть и напряжённое выражение лица:
— Добрый день. Вы к Антону Михайловичу?
Церковник остановился прямо перед её столом и смерил её взглядом — долгим, тяжелым, без всякой попытки скрыть, что именно он в ней увидел. В его глазах промелькнуло мгновенное узнавание, за которым тут же последовала откровенная брезгливость.
Аня почти физически ощутила, как этот взгляд скользнул к её запястью, будто видел метку сквозь браслет. У неё внутри всё сжалось.
— Ведьма, — презрительно бросил он, словно выплюнул оскорбление, от которого саму атмосферу в приёмной пробрало холодом. — В приёмной инквизиции… занятно.
Слова звучали так, будто он комментировал не факт, а мерзкую, недопустимую нелепость.
Аня с трудом сглотнула. В голове пронеслось: Он уже всё понял. И это было самое страшное. Не потому, что он мог ей что-то сделать прямо сейчас — хотя при желании, конечно, мог, — а потому что служители церкви никогда не забывали.
Она сдержала желание съёжиться, заставила себя ровно выпрямить спину.
— Доложи главному, что пришёл Вениамин, — холодно приказал он, даже не подумав представиться иначе.
На секунду Ане захотелось спросить, кем он приходится Волкову и зачем пришёл, но она быстро задушила в себе эту глупую мысль. Лишние вопросы — лишние проблемы.
Она потянулась к внутренней линии, нажала кнопку и ровным голосом произнесла:
— Антон Михайлович, к вам пришёл Вениамин.
В ответ из динамика вырвалось короткое, резкое рявканье. От неожиданности Аня дёрнулась и едва не выронила трубку. Слова были чёткими, но в тоне чувствовался тот самый металлический нажим, от которого у неё всегда мгновенно подступали слёзы.
— Пусть заходит.
Вениамин, не удостоив её больше ни словом, ни взглядом, уверенно направился к кабинету, открывая массивную дверь так, будто она ему принадлежала.
Аня проводила его взглядом, глубоко вдохнула, чтобы унять дрожь в руках, и тут же направилась к кофемашине. Она не знала, сколько продлится их разговор, но лучше приготовить кофе сразу — так было безопаснее для неё самой.