Пока тёмная жидкость тонкой струйкой наполняла чашки, она поймала себя на мысли, что от одного его присутствия в приёмной у неё внутри всё выламывает тревога. Церковь всегда была для ведьм как тень за спиной: ты её не видишь, но она всегда там.
Аня подхватила поднос с двумя чашками и блюдцем с сахаром, стараясь, чтобы ложки не звякнули — в тишине приёмной это прозвучало бы слишком громко. Она двигалась медленно, как будто каждый шаг приближал её не просто к кабинету начальника, а к чему-то опасному и непредсказуемому.
Когда она подошла к двери, сквозь массивное дерево доносились приглушённые голоса. Тон Вениамина был низким, вязким, с той особой интонацией, в которой слышалось не столько требование, сколько убеждённость в своей абсолютной правоте.
— …я всё же считаю, Антон, что этот случай необходимо рассмотреть на уровне Церкви, — доносилось из кабинета. — Ваши люди действовали слишком… мягко.
— Мягко? — голос Волкова прозвучал резче, чем обычно. — Мы действовали в рамках закона.
— Закон… — Вениамин хмыкнул, и даже это лёгкое движение воздуха в его голосе прозвучало презрительно. — А кто пишет эти законы, ты помнишь? Неужели думаешь, что мы позволим ведьме уйти от заслуженного наказания только потому, что она не оказала сопротивления?
Аня сжала поднос крепче, так что пальцы побелели. Внутри всё похолодело, как будто слова проскользнули под кожу. Речь о ком-то конкретном… или обо всех ведьмах сразу?
Волков не сразу ответил. Секунды тянулись, и Аня могла поклясться, что слышит, как напряглась обстановка внутри.
— Вениамин, мы не в восемнадцатом веке, — наконец произнёс он. — Если доказательств недостаточно, я не буду подставлять своих людей под обвинение в превышении полномочий.
— А я напомню тебе, — голос церковника стал холоднее, чем ледяная вода, — что последнее слово всегда за нами.
Внутри Ани что-то болезненно сжалось. Это было не просто заявление — это была угроза, произнесённая почти лениво, но от этого ещё более опасная.
Она осознала, что стоит у двери уже слишком долго. Сделав глубокий вдох, Аня постучала и, не дожидаясь ответа, аккуратно вошла.
В кабинете пахло смесью свежесваренного кофе, дорогого табака и чего-то ещё — металлического, напряжённого. Вениамин сидел в кресле напротив Волкова, спина прямая, руки сложены на коленях. Он едва скосил глаза на Аню, и этого взгляда хватило, чтобы она почувствовала себя не просто лишней — почти приговорённой.
— Поставьте на стол, — коротко сказал Волков, не глядя на неё, и снова перевёл взгляд на гостя.
Аня поставила чашки, чувствуя, как дрожат руки, и поспешила выйти, тихо прикрыв за собой дверь.
Голоса из кабинета накатывали, словно волны — то приглушённо, то вдруг громко, с яростными всплесками Вениамина. Аня сначала пыталась не слушать, сосредотачиваясь на бумагах, но когда отчётливо услышала своё имя, сердце ухнуло куда-то вниз.
Она невольно поднялась, на цыпочках подошла ближе к двери и замерла, стараясь дышать так тихо, чтобы не выдать своего присутствия.
— …дочь преступников, Антон! — голос Вениамина сорвался на крик, каждое слово он словно вырезал ножом. — Ты понимаешь, что она теперь у тебя под боком? Это позор. Кровь не вода, она такая же пропащая, как и они!
У Ани мгновенно похолодели руки. Слова хлестали по коже, словно плетью. Она стиснула зубы, но ощутила, как дрожь пробегает по всему телу.
Она прижала ладонь ко рту, боясь, что вырвется всхлип или резкий вдох. Сквозь прижатые пальцы чувствовалось учащённое дыхание, а сердце гулко стучало в ушах.
Голос Волкова прозвучал в ответ глухо, но Аня не смогла расслышать слов. Между ними будто стояла толстая стена, через которую пробивались только обрывки фраз.
Вениамин не унимался, и от его тирады по коже пробежали мурашки: «не место ведьме среди защитников», «позор для всей структуры».
Аня поняла, что ещё немного — и ноги её подведут. Осторожно, будто шагала по тонкому льду, она отступила от двери и вернулась к столу.
Опустившись в кресло, ведьма уткнулась пальцами в волосы, вцепилась так, что кожа на голове заныла. Мысли метались, цепляясь за каждое услышанное слово. Перед глазами уже вставала картинка: Волков выходит из кабинета, холодно бросает «Вы уволены»… и всё.
Всё кончено. Неделя — и моя жизнь снова рушится.